— Совсем как с подарками, — отозвалась Кейт, жадно поедая салат с анчоусами нисуаз. — Люди дарят только то, что им хочется дарить. Этакая условная щедрость.
— Точно.
— С другой стороны, а как иначе? Я хочу сказать, если уж кому-то помогаешь, то делаешь это по своему разумению. Невозможно помогать только так, как надо тому, кто принимает помощь, иначе замучаешь его вопросами, выясняя каждую мелочь, а это негуманно.
Роза понаблюдала, как Кейт накалывает на вилку филе анчоусов.
— Твоему аппетиту можно позавидовать.
— Умираю с голоду. Каждые два часа. Особенно тянет на соленое. Ты будешь доедать оливки?
Роза подвинула ей тарелку.
— У мамы голос был такой сиротливый.
— А разве лучше было бы, если бы она сердилась? Или обижалась?
— Лучше: не так сильно грызла бы совесть.
— Если родится девочка, — сказала Кейт, — клянусь, я никогда не буду внушать ей чувство вины.
— По-моему, у женщин оно возникает само собой. Даже если для этого нет причин. Вот смотри: Мэтт с подружкой только что разбежались, и хотя он подавлен, виноватым себя не чувствует. А она — наверняка, могу поспорить.
Кейт перестала жевать.
— Какой ужас! Несчастные…
— Да.
— И все из-за ее амбиций?
Роза вздохнула.
— Понимаешь, она зарабатывает вдвое больше, чем он.
— Можешь мне поверить: она все равно боится, что из-за успехов ее никто не полюбит, — заявила Кейт.
Роза утащила у нее с тарелки помидорку черри.
— Неудачницам тоже не очень-то везет в любви.
Раскладывая вещи, она размышляла, можно ли считать переезд к тетке признаком неудачливости. Если под успехом понимать финансовую независимость — тогда да. А если тебе все равно есть кому излить душу — тогда, наверное, нет. Полную охапку обуви ока свалила кое-как в глубину шкафа. Туфли и ботинки выглядели убого, с тем досадным и неустранимым оттенком убожества, который всегда присущ ношеной обуви. А если Вивьен заглянет в комнату Розы, пока та на работе — неприятно, но не исключено, — то наверняка пожелает увидеть вещи постоялицы в полном порядке, хотя бы в благодарность за приют. Роза нагнулась, зарывшись головой в висящую на плечиках одежду, и начала расставлять обувь попарно.
Внизу, в прихожей, зазвонил телефон. Вивьен до сих пор пользовалась стационарным аппаратом со шнуром. Кремовый, пластмассовый, он стоял на столике с полочкой для телефонных справочников, блокнота и стакана с ручками. Болтая по телефону, Вивьен рисовала в блокноте губки и глазки, губки бантиком и глазки в обрамлении густейших ресниц; все они словно плавали по странице и вели собственную призрачную жизнь.
— Алло! — донесся до Розы голос Вивьен — совершенно отчетливый, хорошо слышный через закрытую дверь даже на другом этаже.
— А-а, — голос Вивьен радостно повысился, — это ты, Макс!..
Роза поднялась к колен и на цыпочках приблизилась к двери, забыв про красную баскетбольную кроссовку в руке.
— В субботу, в субботу… — продолжала Вивьен. — Сейчас попробую. Надо взглянуть… — И она рассмеялась: — Точно! Словно из позапрошлого века. Но ты же меня знаешь. Я даже видеомагнитофон не освоила. Мой предел — бумага и ручка.
Снова зашуршали страницы.
Потом Вивьен продолжала:
— В субботу я работаю. Да, придется. Элисон едет на выходные на какой-то литературный фестиваль. Макс, я… да, вечером будет в самый раз. Боже мой! Ты приглашаешь меня на ужин? А что говорит на этот счет этикет, если мы расстались? — Она снова рассмеялась, а затем сказала с неподдельной лаской в голосе, которую Роза мгновенно распознала: — Ты ничуть не изменился. До субботы.
Щелкнула положенная на место трубка, после краткой паузы каблучки Вивьен как-то особенно задорно процокали по дощатому полу прихожей. Роза перевела взгляд на кроссовку в своей руке. Эти кроссовки ей подарил Джош. Точнее, собирался подарить, пока не обнаружил уже у кассы, как всегда бывало, что ему нечем платить за покупку, не считая мятой пятифунтовой купюры и горсти мелочи. Роза заплатила за кроссовки сама, а он купил ей на ту самую мятую пятерку единственную желтую розу — такую громадную, на таком длинном стебле, что всю дорогу домой на нее пялились в метро. Без достойного повода, чаще романтического, столь броские розы не дарят. Роза уронила кроссовку на ковер. Повод и вправду был, только совсем другой: она заплатила за еще одну ненужную ей вещь.
Ожил ее телефон, валяющийся на одной из двух кроватей, в куче носков и колготок. Роза взглянула на экран и нажала кнопку.
— Да, мам.