— Я не глумилась…
— Верится с трудом.
— Извини.
— Ладно.
— Мне очень жаль, — сказала Роза, — честно.
Ласло не отвечал.
— Извини меня, — попросила она, — ну пожалуйста.
Он медленно поднял голову.
— Это мой символ веры, — признался он.
— Театр?
— Актерская игра, — без тени усмешки объяснил Ласло. — Я верю в энергию, которую она излучает. В одержимость и страстность и в умение оставаться самим собой. Мне нравится эта сосредоточенность, нравится, что я сделал такой трудный выбор и теперь могу показать, на что я способен.
— А я ни о чем таком никогда не думала, — призналась Роза.
— Потому что не слушала свою мать.
— Мама никогда в жизни ничего подобного не говорила.
— Ей это ни к чему, — с горячностью заверил Ласло, — ей не нужны слова. Если бы ты принимала ее игру всерьез, ты поняла бы все без слов.
Роза промолчала, вертя в руках стакан. В ней нарастало неловкое желание, отмахиваться от которого не хотелось, — желание вновь хоть как-нибудь извиниться, предстать в лучшем свете.
— Эта твоя комната… — с расстановкой начала она, — в Килбурне…
Он раздраженно нахмурился, словно его отвлекли от важного и увлекательного разговора банальностями, не стоящими внимания.
— Ну?
— Ты рассказывал моей матери?
— О чем?
— О том, в каких условиях вынужден жить?
Глава 10
— Надеюсь, здесь тебе будет удобно, — сказал с порога Рассел.
Мэтью стоял у окна в своей детской спальне, глядя в сад. Угол комнаты заняли его вещи — как всегда, аккуратные и тщательно сложенные. Мэтью держал руки в карманах, и по его спине Рассел не мог догадаться, о чем сейчас думает старший сын.
Рассел оглядел стены. Эди не сняла с них ни единого плаката из детства Мэтта.
— Конечно, можешь здесь все переделать, если захочешь, — продолжал Рассел. — Беречь плакат «Манчестер юнайтед» 1990 года вовсе незачем.
— Он мне не мешает, — ответил Мэтью не оборачиваясь.
Рассел добавил:
— Мне очень жаль, что так все вышло. Сочувствую.
— Спасибо.
— Если мы можем чем-нибудь…
— Я не думал, что будет так трудно, — признался Мэтью. — Так пусто.
— Да…
Мэтью обернулся. Он выглядел так, словно не спал неделю.
— Когда куда-то возвращаешься, это уже совсем не то…
— А может, ты уже не тот, — подсказал Рассел.
Мэтью перевел взгляд на кровать:
— За семь лет я отвык от узких кроватей.
Рассел прошел по комнате и обнял сына за плечи.
— Мэтью, дружище… Бедняга…
Тот вынырнул из-под отцовской руки.
— Поверь, я благодарен…
— Знаю.
— Просто чувствую себя… словно с треском провалился…
— Напрасно. Вам сейчас живется труднее.
— Правда?
— Думаю, да. Нас душило отсутствие выбора, а у вас слишком много забот.
Мэтью оглядел комнату.
Рассел мягко добавил:
— Тебе не хочется жить здесь…
— Я думал, свыкнусь.
— Может, это ненадолго. Ведь у тебя есть работа. Мэтью кивнул и поморщился.
— Жилье в складчину…
— Как вариант.
— Тяжело будет возвращаться к такой жизни, — признался Мэтью.
— Тяжелее, чем сюда?
Мэтью кивнул:
— Сейчас — да.
Рассел убрал руки и сказал:
— Извини, сынок, но придется поговорить о деньгах. Лицо Мэтью стало озадаченным.
— О деньгах?
— Ну ты же сам говоришь, — пояснил Рассел, — что возвращаться — это уже совсем не то. Вернуться к родителям в двадцать восемь лет, когда сам зарабатываешь, — не то что жить в родном доме в студенческие времена.
Мэтью попятился.
— Я думал, вы с мамой все обсудили, — добавил Рассел.
— Нет.
— Вот оно что…
— Ясно, — продолжал Мэтью. — Ясно. Конечно, ты прав. Просто я немного растерялся…
— Оттого, что я завел этот разговор?
— Скорее, оттого, — неловко пояснил Мэтью, — что он начался раньше, чем я успел открыть чемодан.
Рассел вздохнул:
— Да я просто хотел побыстрее покончить с ним, как с любым щекотливым делом.
— Так ты…
— Да.
— Неужели ты не мог подождать, когда мы откроем по пиву, например? — спросил Мэтью, в голосе которого прорезалось отчаяние.
Рассел снова вздохнул.
— Ладно, давай отложим этот разговор на потом, — предложил он. — Сглупил я. Как всегда.
Мэтью наклонился, чтобы достать из портфеля чековую книжку.
— Нет, пап, раз уж начали, давай закончим. Я выпишу тебе чек за первый месяц, хорошо?
— Мэтт, я вовсе не потому…
— Сколько ты хочешь? — напористо продолжал Мэтью. Его внезапно охватило болезненное возбуждение. — Двести в месяц? Двести пятьдесят? Триста?