Рассел вошел в комнату Розы и присел на край кровати. Поставив локти на колени и наклонившись вперед, он уставился на ковровое покрытие и новый, современный полосатый коврик, брошенный поверх него. Он уверял себя, что ему всегда нравилось неординарное свойство натуры Эди, он с удовольствием наблюдал, как она, не желая принимать какую-нибудь чушь на веру, затевает спор и бунтует. Но зрелище, приятное и даже увлекательное со стороны, оказывается малоприятным и даже почти невыносимым, если задевает за живое. По существу, ему было нечего возразить против ее желания предложить крышу над головой своему и даже чужому ребенку, у которого не ладятся дела, — просто он сомневался, что ее стремление заполонить дом молодыми мужчинами именно сейчас продиктовано альтруизмом. И чем больше он думал об этом, тем отчетливее сознавал: Эди утверждает не только свое право распоряжаться домом как ей вздумается, но и недвусмысленно дает понять: меньше всего сейчас ей хочется оставаться наедине с мужем.
Рассел тяжело поднялся. Он не помнил, когда начал мечтать о том, как они с Эди наконец останутся вдвоем, но кажется, это случилось еще давным-давно. С уходом из дома каждого из детей он испытывал явную боль, скучал по ним, иногда чуть ли не до слез. И в то же время, когда за ними закрывалась дверь, в нем вспыхивало радостное предвкушение еще одного шага назад, к тем отношениям, с которых все началось, — отношениям с невысокой жизнерадостной девчонкой в вишневом беретике. Впервые Рассел увидел ее в очереди за билетами в кино, на фильм «Высшее общество» с Бингом Кросби, Фрэнком Синатрой и Грейс Келли с шиньоном.
И если его чувства не взаимны, если Эди невыносима мысль о дальнейшей жизни с ним вдвоем, тогда он в лучшем случае страшно разочарован, а в худшем — глубоко оскорблен. Оглядывая стены, с которых исчезли все плакаты и прочее имущество Розы, Рассел чувствовал себя совершенно беспомощным. Эди твердо следует своему плану, и если он помешает ей, то лишь покажет, насколько неуживчивым и бессердечным способен быть.
Рассел со вздохом поднялся и подошел к окну. Отсюда сад казался не запушенным, а почти ухоженным. Ни Рассел, ни Эди не были заядлыми садоводами, но если тебе принадлежит сад, как-то получается, что с годами пропитываешься знаниями о садоводстве, и ежегодные ритуалы посадки, подвязки и обрезки происходят словно сами собой. Честно говоря, он позволил себе пару невинных фантазий — о том, как будущим летом они поработают в саду вместе с Эди, станут мирно подрезать ветки или потягивать вино под дырявым садовым зонтом. Рассел полагал, что эти фантазии, подобно многим другим, обязаны своим существованием только невозможности, но помечтать было приятно, особенно теперь, когда уже было ясно, что у них вряд ли выдастся свободная минутка, чтобы посидеть с бокалом вина, любуясь розами. Он покачал головой. На что он только рассчитывал, старый и жалкий болван? Когда начнутся спектакли, Эди будет некогда даже перевести дух, не то что глазеть на розы.
Он медленно двинулся в обратный путь — мимо Розиной кровати, готовой к приезду Ласло, на лестничную площадку. Бурое пятно, след давным-давно вытравленного осиного гнезда под крышей, еще виднелось на некогда белом потолке, и надорванное ковровое покрытие было на прежнем месте — на верхней ступеньке, и все так же отсутствовала одна из балясин на повороте перил. Наверняка есть на свете люди, думал Рассел, которые регулярно делают обход своих жилищ, составляют списки мелких дел — там подправить, тут починить, — а потом берутся за них, пользуясь инструментами, содержащимися в полном порядке, в ящике со специальным отсеком для каждого. Но сам он определенно не из таких. Когда он был ребенком, мать называла его лентяем, в очередной раз заставая за чтением. Возможно, она была права и потому не удивилась бы, узнав, что в свои пятьдесят шесть лет он по-прежнему не способен собраться с силами и бросить всю свою решимость и энергию на ремонт и обновление будущей жизни с Эди.