— Да?
— Нас учили, что нельзя только требовать — брать, брать, брать. У нас свои обязанности: содержать в порядке дом и готовить еду.
— А я думала, — с расстановкой сказала Роза, — что с Максом была другая проблема: он никогда не приходил домой вовремя, чтобы съесть приготовленную тобой еду.
Вивьен подняла взгляд и серьезно посмотрела на Розу:
— Он изменился.
— Я видела его в окно, когда он заезжал за тобой, и с виду он точно…
— Изменился внутренне, — поправилась Вивьен.
— А-а…
— Он понимает, что вел себя отвратительно. Осознает, что эксплуатировал меня. И знает, что никто не способен ужиться с ним лучше меня.
Роза рывком села.
— Ох, Виви! Виви, будь осторожна…
Вивьен улыбнулась ей.
— За последние четыре года он так много понял, — продолжала она. — Он страдал и страшно скучал по мне и нашей жизни. — Она сделала маленькую, но красноречивую паузу, а затем заключила: — Вот почему он хочет перебраться ко мне и предпринять еще одну попытку.
Глава 12
Ласло было совсем не слышно. Лежа в постели у стены, разделяющей их спальни, Мэтью гадал, чем занят его сосед: сидит и смотрит в пространство, точно окаменевший от страха кролик, или усердно перечитывает пьесы фиванского цикла, стремясь к истинному профессионализму. Он ничего парень, думал Мэтью, хотя и чудаковатый, и слишком уж он трогательно благодарен за комнату Розы после долгих месяцев заточения в Килбурне, среди кошачьих лотков. Благодарность Ласло заставила Мэтью пожалеть о скандале из-за денег. Напрасно он сорвался, не стоило орать ни на отца за то, что тот потребовал платы за жилье, ни на мать — за то, что так мало берет с Ласло. С виду Ласло напоминал того студента из романа Достоевского: кожа да кости, горящие страстью глаза и ни гроша за душой.
Мэтью поерзал на подушке. За годы жизни через стенку от Розы он досконально изучил каждый скрип и стук и уже знал, что ближе к окну звуки становятся слышнее. Вдобавок Роза была несдержанной и шумной, с грохотом задвигала ящики комода и хлопала дверью. А Ласло вообще не издавал ни звука, словно ходил лишь на цыпочках, дверцы шкафов закрывал бесшумно, на кровать ложился, затаив дыхание. Мэтью казалось, что так чувствует себя новичок в пансионе, где сам он никогда не учился, — именно так должно изводить ощущение близости незнакомых людей. Он сжал пальцы в кулак и поднял его вверх в густых сумерках поздней весны. Если дать руке упасть, она ударится о стену, и Ласло, наверное, вздрогнет, ахнет, выронит книгу. Ребячество, вне всякого сомнения, но чего еще ожидать, когда опять оказываешься в своей детской спальне, после долгих лет независимой жизни.
Он опустил сжатый кулак и положил руку на грудь.
— Вернись, — попросила тем вечером Рут. — Пожалуйста, вернись.
Она была в постели с ним, или он с ней, словом, они лежали вместе на бывшей общей кровати, в ее новой спальне, куда он не собирался заходить, поскольку не был ни слишком пьян, ни чересчур уверен в себе, но где все-таки очутился и обнимал Рут, а ее голова лежала на том же месте, где теперь была его рука, и она бормотала, почти касаясь губами его кожи: «Пожалуйста, вернись. Прошу тебя».
Он отвел волосы от ее лица и ничего не ответил. Немного погодя она приподнялась на локте и спросила: «Ты меня больше не любишь?», а он ответил чистую правду: «Люблю, конечно, но это ничего не меняет», на что она возразила: «Меняет, еще как!» И он устало напомнил: «Это мы уже проходили. Все прошли, и не один раз».
— Но ты же пришел ко мне сегодня, — сказала Рут. — И занимался со мной любовью.
Он не мог ответить, что это ничего не значит, потому что такой ответ был бы нечестным и никчемным. Конечно, секс с Рут — это важно, даже очень, но он ни на что подобное не рассчитывал, ничего не хотел, и теперь его переполняла унылая опустошенность. Он лишь испортил все окончательно. Подал Руг напрасную надежду, а она не могла осуществиться, потому что все вконец запуталось, проблема стала неразрешимой, и вдобавок уже слишком поздно.
Он поцеловал Рут в макушку, обнял ее голые плечи и начал высвобождаться так мягко и осторожно, как только мог. Он ждал, что она расплачется, но она просто замерла в позе, в которой он оставил ее — сжавшееся в комочек, молчаливое олицетворение горя и упрека. Одевшись, он задержался в дверях спальни, не зная, что сказать. «Извини» — чересчур жалко, «спасибо за ужин» — смешно и нелепо, «я люблю тебя» — жестоко и рискованно. В конце концов он просто произнес «пока», вышел из квартиры, шагнул в лифт и привалился к стенке, закрыв глаза. Как его угораздило оказаться в положении, в котором он причиняет боль любимому человеку, вовсе того не желая? Когда Рут позвонила ему и принялась умолять — мерзкое, унизительное слово, но именно так и звучал ее голос — заглянуть к ней на ужин, выяснилось, что отказаться гораздо труднее, чем согласиться. В довершение всего он закончил вечер совсем не так, как планировал, и, поддавшись примитивному порыву, бежал из ее квартиры на станцию подземки «Лондонский мост», в вагон поезда и в Северный Лондон, не переставая проклинать себя.