Он был совершенно пуст. Правда, до начала спектакля оставалось еще полчаса, но эта пустота вызвала у Рут чувство беспомощности. Прокравшись вдоль стены, она нашла свое место в дальнем углу. Если Мэтью придет, то наверняка со своими близкими, и естественно, они займут места в центре, ближе к сцене, и Мэтью будет занят разговорами и премьерой матери, поэтому ему и в голову не придет оглядеть небольшой зал и заметить среди жителей Северного Лондона незадачливую подражательницу Йоко Оно, всем своим видом подающую знак: не замечайте меня! Но если он все-таки обернется и увидит ее, придется с ходу решать, как откликаться на его реакцию. Каково ей будет, если он не узнает ее? А если узнает, но предпочтет игнорировать? Или узнает, не станет игнорировать и скажет что-нибудь, но не то, что она жаждет услышать? Искать ответ на все три вопроса было, конечно, ужасно.
Бесполезно твердить себе, что напрасно она явилась сюда, думала Рут, склоняясь над программкой и невидящими глазами пробегая театральное резюме Эди. Вопрос не в том, надо было приходить или нет, а скорее, в желании — остром, доходящим до потребности. Рут не сомневалась, что, созерцая затылок Мэтью два часа подряд и зная, что они дышат одним и тем же воздухом, она восполнит запасы топлива в своих эмоциональных цистернах настолько, что продержится еще несколько дней, еще неделю. Увидев его, просто увидев издалека, она убедит себя, что, в сущности, не сделала ничего плохого, не она виновата в том, что он ушел, не ей недостает женственности или других качеств, обязательных для женщины.
«Мне казалось, — написала Лора из Лидса, — что Мэтью всегда одобрял твои карьерные стремления».
Рут не ответила. Она могла бы написать: «Одобрял. И до сих пор одобряет», но этим она спровоцировала бы вопрос «так в чем же дело?», на который не знала ответа. Найди она ответ, думала Рут, бегло просматривая список мелких телевизионных ролей Эди, сейчас она не пряталась бы в заднем ряду, а сидела бы среди родных Мэтью, спокойно и уверенно занимала место его подруги, одобренной всей семьей. Глаза защипало от наворачивающихся слез. Она сглотнула. Хватит жалеть себя, свирепо сказала она самой себе, хватит плакаться. Ты сама решила прийти сюда — значит, справишься и с последствиями. Какими бы они ни были.
— В семнадцатом веке, — объяснял Рассел Розе, — в театрах не было фойе. По-моему, они появились только во времена Гаррика. Зрители шли по улице, входили в узкие двери, пробирались по темным коридорам, и вдруг — раз! — оказывались в ярко освещенном зале. Представляешь?
Роза не слышала. Ее отвлекали дядя Макс, вырядившийся в двубортный блейзер с белыми джинсами, и мысли о Бене, который пообещал прийти и привести Наоми, но до сих пор не явился, значит, все-таки поддался тени сомнения, которая слышалась в его голосе.
— Я всегда любил этот театр, — добавил Рассел.
Он огляделся. Зал постепенно заполнялся; несколько известных театральных критиков сидели на своих обычных местах, с правого края, чтобы, едва опустится занавес, а то и раньше, кинуться домой, записывать впечатления. Рассел помахал рукой всем сразу.
— Вон там Натаниел. И Алистэр. Интересно, сколько спектаклей они вот так высидели?
— Если Бен не явится, я его придушу, — пообещала Роза.
— Бен?
— Да.
— А он должен был прийти?
— Папа! — возмутилась Роза. — Мама у нас общая.
Рассел вновь кому-то помахал.
— Как мило, что публика все-таки собралась. В конце концов, тащиться чуть ли не в Уотфорд…
— Это наверняка Наоми, — вдруг перебила Роза.
Рассел обернулся. Бен в своей плотно обтягивающей голову шапчонке и джинсовой куртке ввел из фойе в зал стройную девицу с волосами эффектного оттенка желтой примулы. Бретельки ее почти несуществующего платьица были усеяны стразами, ноги и плечи обнажены.
— Барби, — еле слышно выговорила Роза.
Рассел двинулся навстречу вошедшим.
Приветствуя Бена, он хлопнул его по плечу.
— Старик!
Бен заметно смутился.
— Это Наоми.
Рассел улыбнулся, снял руку с плеча сына и протянул ее Наоми.
— Приятно познакомиться.
Она переложила кукольную сумочку из одной руки в другую и ответила на рукопожатие Рассела.
— Привет, — сказана она. Микроулыбка Наоми приоткрывала редкие белые зубы. Ее кожа была безупречной.