Вивьен плюхнула на белую постель три увесистые книги с образчиками тканей. Продавщица в местном магазине товаров для интерьерного дизайна дала понять, что трудно что-либо советовать, не зная, как выглядит комната сейчас, но лично она остановила бы выбор на нейтральном и вместе с тем насыщенном цвете — например, табачном или антраците, которые обычно смягчают впечатление от белоснежных комнат, придают им менее… девический вид. С ее точки зрения, вполне хватило бы гладких льняных штор, и, возможно, волана для кровати, ну и, пожалуй, темного покрывала из альпака и прикроватного коврика с какой-нибудь чисто мужской отделкой, например, кожаной. Вивьен хотела было объяснить, что не желает видеть в спальне ни коричневый, ни серый и тем более «чисто мужскую отделку», но вспомнила, зачем явилась в магазин, и придержала язык.
— Да нет, вообще-то мне нравится, — сказал Макс, развалившись на груде ее белых подушек в наволочках ришелье. — Просто уюта не хватает. Я чувствую себя постояльцем.
Вивьен хихикнула. Она сидела за туалетным столиком, который смогла приобрести только после расставания с Максом, и наблюдала в зеркало, как он смотрит на нее, словно в кино.
— Ты и есть постоялец.
Макс сразу сник.
— Да? — уныло спросил он.
Вивьен задумалась. Она уже уговорила его перестать носить на шее толстую золотую цепь — на том основании, что она ничего подобного ему не дарила — и теперь считала, что на сегодня претензий и проявлений власти вполне достаточно.
Она улыбнулась Максу в зеркало.
— Да я просто шучу.
— Киска, комната отпадная, — оживился Макс. — Точно тебе говорю. Ты отлично ее обставила. Просто здесь я не в своей тарелке. — Он усмехнулся. — Грубоват, пожалуй.
Она медленно повернулась на табурете и положила нога на ногу.
— Менять кровать я не стану…
Он подмигнул.
— А я и не прошу.
Она кивнула в сторону окна:
— Разве что шторы…
Макс оглядел их — белые, из плотного муслина, подхваченные белыми шнурами. Эти шторы напомнили ему день конфирмации его сестры, когда он исхитрился — нет, добился разрешения — сунуть руку под юбку белого нарядного платья ее подружки Шейлы.
— Да, хорошо бы, киска, — кивнул он.
Вивьен поднялась. В черных атласных туфельках без задников, которые купил ей Макс, она по-прежнему чувствовала себя неуверенно и следила за каждым шагом.
— И какими же, по-твоему, должны быть шторы?
Макс снова посмотрел на белый муслин, подумал и выдал:
— Бархатные смотрелись бы неплохо.
— Бархатные!
— Да. А что такого?
— Ты безнадежно застрял в семидесятых, — заявила Вивьен.
— В то время я был молод.
— Помню.
— И в каком-то смысле, — продолжал Макс, переводя взгляд со штор на ноги Вивьен, — до сих пор не повзрослел. — Он усмехнулся и сел повыше. — К счастью для тебя.
И вот теперь, рассматривая квадратики льняной ткани, разложенные на кровати, Вивьен пыталась пробудить в себе теплое чувство уступчивости, из-за которого задумалась о переделке спальни. Макс не называл ее «нашей спальней», но поскольку в шкафах висела и лежала его одежда, а на полочке в ванной стоял лосьон после бритья, Вивьен понимала, что утратила право на единоличное владение. Временами, и довольно часто, это совместное владение воодушевляло ее, наполняло ликованием, которое длилось целыми днями, заставляя с жалостью посматривать на женщин, приходящих в книжный магазин за романами, чтобы скрасить одинокие вечера. Как хорошо, что она уже не в том положении, что ей незачем покупать только одно филе семги, полбутылки вина и маленькие, всего на четыре рулона, упаковки туалетной бумаги. Но в этом положении имелись свои минусы, несущественные, но бесспорные ограничения — к примеру, она лишилась права вешать на окна легкие занавески вместо простых темных, рядом с которыми, как объяснил ей Макс, пока они довольно рискованным образом принимали душ вдвоем, мужчина чувствует себя мужчиной, а не сказочной феей.