Повернувшись, Роза зашагала вверх по лестнице. Она думала, что, заняв комнату Бена, испытает хотя бы крохотное чувство триумфа: в конце концов, ей отвели спальню любимчика, расположенную прямо напротив родительской, самую большую из всех детских, гораздо больше ее спальни и комнаты Мэтью на втором этаже. Но ее постигло разочарование. Несмотря на размеры, вид из комнаты Бена оказался хуже, чем сверху, да и уединиться здесь было сложнее. За стеной, в ванной, то и дело с грохотом распахивалась дверь, булькала вода, дверь в комнату порой приоткрывалась сама собой, вызывая у Розы ощущение, что за ней постоянно шпионят. Кроме того, комната была отделана в мрачных тонах, а штора, если неосторожно отдернуть ее, мигом соскальзывала с карниза. Три месяца назад Роза была бы шокирована, если бы призналась самой себе, что ей по душе тщательно продуманный женственный уют теткиной спальни, но теперь с грустью вспоминала о ней. Спальня Бена, даже заваленная ее собственными яркими и стильными вещами, оставалась спальней Бена. Домом она так и не стала, Роза чувствовала себя здесь чужой.
Она медленно добрела до площадки верхнего этажа. Дверь комнаты Мэтью была закрыта. Роза толкнула ее и заглянула внутрь. Комната выглядела как всегда — обезличенно и неопределенно. Костюмы Мэтью, висящие на перекладине, закрепленной на стенке шкафа, казались маскарадными. На спинку стула было небрежно брошено полотенце, у кровати валялся американский триллер. Роза закрыла дверь. Бедный Мэтью, бедняга Мэтт. Она прижалась лбом к двери. Комната пропахла стоицизмом того, кто переживает нечто мучительнее и неизбежное. Она походила скорее на келью, чем на комнату.
Дверь Ласло была наполовину приоткрыта. Роза шагнула через порог, прошлась по комнате, заметила новый коврик на полу, афишу «Привидений» на стене, «Конец игры» Сэмюэла Беккета на комоде, где она расставляла свою коллекцию фарфоровых башмачков. Ласло оказался аккуратным жильцом — по крайней мере с точки зрения Розы. Его спортивный костюм был свернут, обувь стояла ровным рядом, коврик у кровати лежал прямо. Роза подошла к афише, пришпиленной к стене, и присмотрелась. Странно видеть мать сфотографированной с тем, кто не считает ее матерью, не знает ее лично. Снимок Эди в роли фру Альвинг вызвал у Розы прилив собственнических чувств, желание во всеуслышание объявить всем, кто считал Эди просто талантливой актрисой: «Извините, но это моя мама!» К таким чувствам Роза не привыкла, не ожидала их и поразилась, а затем и восхитилась — как в ту минуту, когда на сцене появился Ласло, когда ему и Эди удалось убедить ее в действительности событий, которые не имели никакого отношения к ним обоим в реальной жизни. И теперь, глядя на два профиля на афише, висящей над постелью Ласло, зная, что достаточно привстать и податься вперед, и она коснется лицом их лиц, Роза поняла: ее сжигает стремление стать причастной ко всему, что объединяет этих двоих.
Повернувшись, она перевела взгляд на кровать, наклонилась и провела по ней ладонью. Его кровать. Ее кровать. Роза сбросила обувь, присела на край кровати. Она мягко спружинила, как бывало всегда; этого и ждала Роза. Она забралась на кровать с ногами и осторожно положила голову на подушку.
— В гостях у медведя, — произнесла Роза вслух и рассмеялась в пустой комнате.
Наоми сказала, что не хочет карри. Потом выяснилось, что и пицца ей не по вкусу, и макароны. И китайская кухня тоже. К тому времени как они вышли к зданию муниципалитета Уолтемстоу, Наоми отвернулась и замерла, глядя на фонтан, словно в экран телевизора.
— Ну а что тогда? — спросил Бен, сунув руки поглубже в карманы.