— Не в имуществе дело, — покачал головой Борисыч. — Дело в том, что мы не в состоянии вернуть также легко. Ушедшее время, забытые амбиции, потухнувшая страсть — для нас всё это в прошлом. Мы, также как владелец объекта, кем бы он ни был, поставили всё, что у нас было. Но он даже ни разу не приехал лично осмотреть, что творится на его территории, к чему ведут его планы. Его интересуют политические игры или, может, коммерческая выгода, но совсем не наши разработки как таковые. Однако, когда всё завершится, когда либо он доведёт начатое до конца, либо оппоненты прижмут его к стенке, когда всё раскроется, у всех в ушах будет звучать именно его имя. Все будут размышлять о его амбициях, о его ошибках, о возможных иных исходах. Этот человек, который ни разу вживую не смотрел, как спонсируемые им разработки меняют на глазах людей, превращая в неуправляемое жалкое подобие разумного существа, станет очередным символом, тянущимся в века. А мы представимся очередными рядовыми сотрудниками, которых, по мнению остальных, можно заменить на следующего по мановению пальца. Вместо наших страстей и желаний все будут видеть нас винтиками в системе, слепо исполняющими заказ. Вместо личностей они объявят нас бесхребетными и бездушными пособниками. Вместо наших фамилий в истории останутся лишь строка с количеством и подписью “ученые-биологи”.
— Вряд ли нас причислят к жертвам, здесь я с тобой согласен. Слишком много лет мы с тобой варимся в этом котле. А насчёт молодых, их ещё могут признать сбившимися с пути и слепо доверившимися и сбавить строгость наказания.
— Ты не понял. Даже если случится чудо, и мы с тобой окажемся на свободе, а не на пожизненном, даже если никто не вспомнит о нашей судимости, наше время прошло. Я долгое время не желал замечать, насколько сильно изменился. Каждый раз, когда прибывали новые лаборанты и они мне казались всё более чужими людьми, с непонятным, вымученным мышлением, я говорил себе, что проблема в молодом поколении, в плохом образовании, низком воспитании. Но нет, это я. В последнее время я представляю, что я вновь на свободе. Что я могу быть, где захочу, говорить, о чем хочу, и двери всех институтов для меня открыты. И тогда меня охватывает страх. Потому что мне не о чем говорить. Все эксперименты, что я проводил последние семь лет, — это не то, о чём я могу с гордостью кому-то рассказать. Я должен буду жить с тем чувством, будто у меня и не было этих семи лет. И для новых исследований я уже не подхожу. Весь мой юношеский запал давно сгорел. Сейчас меня держат лишь уже имеющиеся исследования. Дело не в том, что я привязался к своему делу, а в том, что я боюсь признать все предыдущие годы, которые я ещё горел, бессмысленно прожитыми. На новые притязания у меня больше не осталось сил.
Борисыч смолк.
Внизу едва заметная рябь омывала отвес склона, на котором возвышался объект, однако в голубом зеркале виднелись и темные следы. Это подводные скалы — какие едва ли не касающиеся поверхности воды, какие притаившиеся в глубине. С высоты они казались совершенно не опасными, гораздо больше пугала высота. Но мозг осознавал: падение в воду ещё могло дать тот шанс на выживание, который исчезал, стоило ошибиться хоть на несколько сантиметров. Скрытые под водой валуны не дали бы и мизерной поблажки организму спастись от смерти.
Одно из таких темных пятен виднелось прямо под лестничным пролетом. Борисыч остановился на нем взглядом. Его четкость и особая темнота явственно говорили о высоте подобного каменного выступа. Едва ли полметра водной массы скрывали сточенный течениями пик. Стоило лишь сделать шаг влево, и он оказывался прямо внизу.
Голос Николаича донесся до Борисыча словно издалека:
— Я знаю, что сможет тебя успокоить.
Рука с зажатой в ней пачкой сигарет коснулась плеча.
— Нет, не хочу, — без особого усердия попытался отказаться Борисыч.
— Бери.
То ли тон Николаича показался излишне настойчивым, то ли сам Борисыч не нашёл в себе сил сопротивляться. Ощущение окончания его пребывания на объекте, которого он тайно желал долгие годы, стало едва ли не физическим, однако легче от этого не становилось. Мысли об иной жизни всегда гнались прочь, и, даже если им удавалось достичь сознания, они всегда касались прошлого или альтернативного настоящего. Но впервые за всё время пришлось взглянуть в глаза будущему.
Борисыч потянулся к пачке. Она оказалась практически пуста: хватило только на него одного. По привычке, Борисыч поднёс сигарету к губам, когда почувствовал исходящий от неё холод. Вместо бумаги, его губы коснулись прозрачного стекла.
— Что это?