Приливы.
Отливы. Как учил тот старец, которому он перервал бы горло… премудрый… умелый… милостью Божини запереть проклятую сущность. Он создал этот ошейник из слов и жреческих заклятий, снять которые и магик не сумеет.
Он разорвал душу пополам, привязав ее к брату. И дав половину взамен.
И сказал еще:
— Нет привязи крепче, нежели любовь…
Он думал, что Елисей спит…
Ошибся.
Дважды.
Теперь Елисею хотелось убить и брата. Не всегда, только на полнолуние, когда кольцо вокруг сердца ослабевало, когда зов луны делался слышен наяву, и казалось, что стоит поддаться, самую малость поддаться, и он сумеет разорвать привязь.
Ерема тоже чувствовал и не отходил ни на шаг. Злил этим постоянным приглядом, заботой навязчивою, беспокойством… если убить его, глядишь, станет легче.
Быть может, и оборвется привязь, созданная из сплетенных душ.
И с каждым циклом желание лишь росло.
Нынешняя луна позвала задолго до того, как, округлившаяся, поплывшая боками, повисла над городом. И голос ее, обманчивый, проник во сны, наполнил их запахами, памятью.
В той памяти не было места дому.
Матери… Елисей помнил ее запах, но не лицо… деду… в ней был смрад горящего дома и острый яркий аромат крови. Тогда, на заднем дворе, в поленнице, верно, и проснулась его вторая сущность. Тогда-то он, вслушиваясь в крики, осознал, что не столько боится, сколько желает оказаться там…
…среди волков.
И позже, в стае, он был своим.
А Ереме было плохо. Он понимал волков. И не боялся. Он позволял старой волчице, седой от носа до кончика хвоста, вылизывать себя. И принимал куски полупереваренного мяса. Волки щадили детенышей, чьи зубы были слишком слабы, чтобы управиться с жилистою лосятиной.
Елисею мясо нравилось.
И лес постепенно становился домом. А потом его из этого дома выгнали. Дед велел уходить. Его, наверное, тоже обманули. Если бы сказали правду, про жреца и заклятья, про запертую, но живую волчью суть, он бы не позволил забрать Елисея.
Он бы подарил ему другое имя.
Волчье.
Елисей сел, прислушиваясь к дыханию братьев. Еська приоткрыл глаз, но, убедившись, что чужих нет, вновь ушел в полудрему. Он самый чуткий, пожалуй.
Ерема повернулся на живот, обнял подушку и во сне поскуливал. Все-таки он тоже был немного волком. Что ему снилось?
Уж не охота ли?
Тропа, что ложится под лапы шелковой лентой. След зверя. Голос стаи. Ощущение, что ты — не сам по себе, но часть чего-то несравненно большего. Елисей усмехнулся: этак думать мог лишь человек, волки не были склонны к философствованиям.
Евстя дергал ногой. Никак выплясывал с очередным медведем…
Егор и во сне был мрачен, серьезен.
А вот Емелька улыбался и так светло, что Елисей ощутил острый приступ зависти. Он давно уже разучился радоваться.
Он полежал еще немного, осознавая, что сон уже не придет. И тогда решился.
Чем до утра маяться, не лучше ли пройтись… гулять одному — неразумно, но… он устал быть разумным. И луна звала.
Елисей умел ступать бесшумно. И Еська, спавший у самой двери, не шелохнулся, когда дверь — спасибо, Хозяину, не подвели старые петли — отворилась. Сквозняк скользнул по босым ногам, словно ластилась ночь.
Покорная.
Тихая.
Звезды рассыпала густенько, что белоцветы в весеннем лесу. И луна… вот, руку протяни, крупная, круглая. Висит, усмехается. Мол, думаешь откупиться малою кровью, царевич? Не будет такого…
Елисей ступил на землю.
Прислушался.
Просыпается… немного осталось и прорастет травой, зеленою да ершистой. Там и одуванчики раскроются, иные цветы. Волки не любуются цветами. Они их вовсе не видят.
А человеку можно.
Сейчас он не знал, кем хотел бы быть больше. Но в кои-то веки обе сути его требовали одного — движения. И Елисей подчинился. Сначала шагом, неловким, неуклюжим, потом — бегом… воздух холодный. Дождь начался.
И хорошо.
Грязь липнет к босым ногам, но он, Елисей, остановиться не способен. Он сам не понял, как вышел на тропу.
Один.
В кои-то веки — один.
И задрав голову, Елисей завыл. Он знал, что на клич его не отзовутся волки, но… пускай. Ему просто нужно было рассказать… Он стоял, взывая к богам ли, к людям, к стае, которая принала бы его, пока песня не оборвалась сама собой.
— Что, совсем тяжко, волчонок? — спросил кто-то.
И Елисей крутанулся на месте.
— Хвост ловишь? — со смешком поинтересовались.
Кто бы ни говорил, подходить близко он не рискнул.
— Поговорим?
Тень.
Всего-навсего тень, одна из многих, что оживают при полной луне. И эта — растянута, угловата. Нелепа с виду.
— А есть о чем?
Или не тень. Тени безмолвны, в отличие от людей, что способны притворяться. Толика магии, и вот уже нет человека, а есть… что есть?
— О луне? — предположил он.
Она?
Елисей закрыл глаза. Если подводят они, остается чутье. Он втянул воздух, по-весеннему горьковатый, холодный. Облизнулся, сглотнул, пробуя на вкус его.
Ветер.
Земля.
Камень холодный… камень хорошо хранит запах, если уметь искать. И нынешняя дорожка сохранила все следы, что Елисеев, что братьев, что азарина. Остальных, о которых Елисей знал, что за ними надо приглядывать.
— Или о людях? А может, — нынешняя тень была запаха лишена. Неправильно это. — А может, о волках? Ты бы хотел вернуться, а?
Не стоило с ней разговаривать.
Слова способны стать отравой, Елисей знает, но просто уйти он не мог.
— Хотел бы… — сама себе ответила тень. И вновь голос раздался с иного места. — Знаешь, я тоже многое… хотел бы…
— Ты?
Он?
Или… голос отвратительно безлик. Наверное, это должно взбудоражить, но Елисей был спокоен. Если говорит, то убивать не станет. Да и ему ли смерти бояться?
У тех, кто Елисею подобен, свой путь.
Вернется к Божине… к Моране… или поднимется звездною тропой на небо, как дед сказывал, к лунным полям, что полны дичью. Встретит мать. Или не встретит. Главное, что вновь станет собою, кем бы он ни был.
— Мы все чего-то да хотим… присядешь?
— А надо?
— В ногах правды нет.
— А где есть?
Елисей с сожалением открыл глаза. Луна висела низко, а все одно не достанешь. А тот жрец, который запер Елисееву суть и запечатал ее новым именем, он говорил, будто бы луна — вовсе не место, куда уходят души волков.
Будто бы у зверей души вовсе нет.
И разума.
А луна — небесное тело, камень огромный, что светит отраженным солнечным светом.
Впрочем, тот жрец говорил слишком много. Даже когда его вешали, продолжал вещать про долг и правду, про неправильность происходящего, про кровь закляютую… или проклятую? Елисей забыл.
— Нигде нет, — тень ответила.
И придвинулась ближе.
— Взять твоих братьев… ты ведь считаешь их братьями? Или стаей? Мне просто интересно, сколько в тебе… от человека? Помимо обличья. Руки-ноги-голов человеческие, но это ж ни о чем не говорит, верно?
— Откуда ты…
— Иногда люди просто выглядят как люди. Тот, кто убил твою семью, считался всецело человеком… и считается. А ведь это не помешало ему отдать приказ. И кого? Собственного ребенка. Женщину. Стариков и старух. Думаешь, он все же человек? И его надо бы простить, как велят жрецы?
— Чего тебе надо?
— Сложно сказать, — теперь тень приблизилась. Страх утратила? Или она изначально не боялась? Да и чего ей бояться? Елисей — человек.
Всего-навсего.
Слабый.
Беззащитный.
Пусть и учили его многому, но клинок остался в комнате, как и ножи, а без стали Елисей не на многое способен.
— Волк имеет перед человеком ряд преимуществ, верно? — тень будто в мысли заглянула. — Клыки дома не забудешь…
— Клыки и не метнешь, — Елисею категорически не хотелось признавать правоту тени. Будто бы, согласившись в малом, он и в большом предаст…
Кого?
Братьев?