Видала я такие ленты прежде.
В Барсуках их кажная баба вяжет, от сглазу и от сполоху, от дурных снов, от собачьего заполошного лаю, с которого дитя после по малой нужде в постелю ходит, от иных напастей.
— Ленточка эта материна, — сказала я, отводя взгляд. — Их младенчикам вяжут, чтобы сберечь… и до года дите на рученьке носит. А после прячут…
И всю жизню берегут, потому как сила в этое ленте небывалая. Пущай не всякая мамка магическим даром наделена, зато у каждое в сердце слово особое живет, на которое Божиня откликнется. И сберегут сии ленты уже взрослого дитятку.
Отвадят беду.
Отгонят болезнь… а коль попадут в руки дурные, то и наоборот, привадят, примучат, приморочат…
— Надо же, — тише произнес Архип Полуэктович и волоски из ленты потянул. Переложил в платочек свой, завернул да в карману упрятал. — Теперь собирай, как было.
Ленту он самолично в захоронку убрал.
А ту не сразу Еське доверил.
Тот же, принявши, скоренько на место примостил… правда, мнится мне, что пара-другая заветных волосков и в его кармане осталася. Но я смолчала.
Так оно верней.
Глава 19. Про Арея, вовсе не царевича
Кирей приходил.
Часто.
Злил. И злость мешала поддаться огню. А еще не злость, но глупое человеческое желание доказать любезному родичу, что он, Арей, достоин… чего?
— Жив еще, племянничек? — Кирей всегда был раздражающе весел.
— Пока… еще…
…надо рассказать ему о книге. И госте. И… что-то останавливало. Самолюбие?
— Сдаешься?
— Я пытаюсь быть… объективным, — каждое слово приходилось вымучивать. Горло болело, не то обожженное, не то дымом отравленное. — Мне не выбраться.
— Плохо стараешься.
Сочувствия от Кирея не дождешься.
— Зачем ты… тут?
Он перевел взгляд на Кирея.
— Из любопытства, — дядюшка выглядел до отвращения бодрым. Он сел, скрестив ноги, и вытащил из-за пазухи яблоко. Круглое.
Красное.
Сладкое.
Яблочный аромат лишал равновесия, он перебивал запах камня и паленой плоти.
— Хочешь? — Кирей потер яблоко о рукав.
— Нет.
Арей зажмурился. Он не поддастся. Это нелепая попытка… чего? Он сам не знал.
— Ее опять убить пытались…
Кирей вгрызся в яблоко. Звук омерзительный и… и челюсти свело. Когда Арей в последний раз ел нормальную еду? Вчера? Позавчера? Он дотянулся до подноса и… и сжег все, что на нем находилось.
— Кто?
— Если бы я знал… как-то вот не чистосердечного признания не оставили…
— Из-за тебя?
Яблочный сок стекал по подбородку Кирея, и он вытирал его рукавом.
— Из-за меня? — Кирей задумался и жевать перестал. — Знаешь… не думал о таком, но вполне может статься… вполне… из-за меня… у меня есть враги, и есть те, кто представляется другом. А такие друзья порой хуже врагов. Впрочем, не мне рассказывать.
Он вытащил второе яблоко и кинул в круг:
— Лови!
Арей и поймал.
И прежде, чем разъяренное пламя с воем рвануло, чтобы покарать наглеца, вцепился в плотный сахарный бок зубами. Вкус… вкус был таков, что пламя отступило.
Отползло.
Оно не ушло, оно сдавило сердце, и Арей запнулся, согнулся от боли. Ничего. К боли он за эти дни привык, а сердце все же застучало.
— Ешь давай, — Кирей яблоком хрустел нагло, вызывающе даже.
— Ем. Кто?
— Вариантов на удивление много… во-первых, мои. Им как-то не по нраву пришлась идея с женитьбой. Сам понимаешь, мои наследники запутают и без того непростую ситуацию…
— Азар бы заметили, — яблоко было кисловатым.
И Арею вдруг вспомнились другие яблоки. Крупные, желтые, с искрой на шкурке, с плотной мякотью. Они созревали к середине лета, наполняя сад терпковатым сладким ароматом. И запах этот манил ос… мать их боялась.
Ко всему привыкла, а к осам — нет.
И дворня, ее окружавшая, волокла из дома веера из перьев, махала, отгоняя от матушки наглых насекомых. А он дурел от яблочного аромата.
Почему-то особенно остро ощущалась несправедливость. Хотелось свободы и…
…получил. Только не справился, ни с ней, ни с огнем.
— Азар — да, но… видишь ли, дорогой племянник, — Кирей больше не улыбался. — Ты еще, полагаю, столкнешься… но редко кто из нас марает собственные руки. Да и зачем? В степях довольно золота, чтобы заплатить тому, для кого оно дороже совести. Сколько стоит твоя невеста?
— Пока твоя.
— Пока — да. Ты ешь. Не давай огню сил… и повода… мои дорогие родственники… другие дорогие родственники, уж извини, ты пока беден и наивен, вполне способны заплатить человеку, чтобы человек оный решил за них небольшую проблему. Более того, они и снарядят его. Или ее.
— Ее? Почему…
— Не всегда платят золотом. Только золотом. Иногда золото — лишь… внешняя сторона.
Яблочный сок обжигал и без того обожженное горло. А мякоть хрустела на зубах. Или это зубы хрустели? Хорош он будет, когда выберется.
…если выберется.
Нет, Кирей прав. Нельзя выказывать слабость. Даже огню.
Тем более огню.
И значит, Арей выберется. Не ради себя…
— Зависть… ненависть… поверь, они многого стоят. Зослава здесь… скажем так, выделяется. И вряд ли так уж сложно отыскать девку не особо умную, но достаточно злую, чтобы рискнула, скажем, бросить в ямину амулет. А на землю — другой. Это ведь не сложно…
Кирей облизал пальцы.
— Яблоки люблю… в степях их нет. Не знаю почему. У моего отца, твоего деда, получается, еще когда он не стал каганом, был сад. Это роскошь. Деревья требуют воды, а вода — драгоценность… но он сад держал, чтобы все знали, до чего он богат. И там многие дерева росли. Персики. Абрикосы. Гранаты… ты пробовал когда-нибудь гранат? А яблок вот не было. Когда у меня прорыв случился, то… в бане сидели… угорели бы, если не все, то многие… огонь вырвался. Сжег. Не знаю, каким чудом я сдержал, чтобы только баню, но справился. А потом он и меня мучить стал… не так, как тебя, все же меня кое-чему учили… но тоже прилично досталось.
Это не жалоба.
И не попытка поддержать. Он не станет и правильно. Арей сам справится. И не будет должен кому-то…
Замутило.
— Есть ничего не мог. Слабел. А чем слабее тело, тем сильней пламя… ко мне приходили… не знаю, я не думал, что они… это не друзья. Мы слишком разные. И… они все равно зачем-то приходили. Еська яблоки принес. Эти вот… сел и стал говорить. Ерунду какую-то… у него язык впереди ума… но главное, яблоки ел. И мне захотелось. Так захотелось, что я даже попросил. Я никогда и ни о чем не просил… не умел еще. Этому тоже надо учиться.
Зачем?
Ведь можно и так взять то, чего пожелаешь…
Нет.
Арей негнущимися пальцами стиснул огрызок. Он доест. И, быть может, попросит… он вот яблоки терпеть не мог в прошлой той жизни, где сад и девки с плетеными корзинами. Ветви яблонь кренились под тяжестью плодов, и ветви эти подпирали палками.
Яблоками пахло и позже, когда давили сок.
Ставили его в прошлогодних бочках, мешали с дрожжами и сахаром, чтобы бродил. И матушка выходила самолично следить за процессом, чтобы холопы не стянули сахар. Да и сок подбродивший был искушением.
Это казалось глупым.
Какой сок, когда сердце на свободу рвется?
— Ты не думаешь, что это твои…
— Наши, племянничек… привыкай. Теперь ты вольный человек… или азарин? Даже не знаю, как сказать, но ты тоже в большой игре.
Сок разъедал раны на пальцах. Надо сосредоточиться, заставить огонь…
— …но да, полагаю, это не наши. Это пламя пахло иначе. Но и здесь есть варианты… твоя мачеха, к примеру. Она как-то пыталась с Зославой поладить, но недооценила немного. Сам понимаешь, характер у твоей мачехи еще тот…
Сок был кислым.
И яблоко.
Еще сладким.
А кровь спекшаяся — солоноватой.
Способность ощущать вкус была такой человеческой, потерянной, что Арей уцепился за нее. Как и за возможность различать цвета.