Сила, с которой он справится не способен? Кафтан черный студенческий, пропаленный во многих местах? Свобода?
Имени и того нет… ни кола, ни двора… а он о женитьбе думает.
Дурак.
Стоит лишь захотеть, и пламя повернет к нему земляные жилы. Золото? Польется расплавленным потоком в руки, рассыплет тропинки из тонкого песка, совьет гнезда самородные. И станет Арей богат, богаче дядьки своего, богаче самого царя…
— А еще сказали, что будто бы Люциана сестрицу навещала частенько. И тоже приглянулась царю-батюшке… хороша была, а еще умна. Беседы с ним вела. Порой сядут, сказывали, за чаями и ведут разговору. Про Акадэмию там, про девок боярских, которым в теремах тесно, про то, что девичья доля несправедлива… в азарские камни играли опять же. И так хвалил царь Люциану батюшке, что тот смирился почти. А как пропала, то и пожаловали ему землицы на Вельском кряже. Правом наделили пушниною торговать беспошленно да помимо казны.
…а если золота мало, то Арей и камни получить может.
Всего-то надо — пожелать.
Отбросить страх.
— А это, я тебе скажу, деньги и деньги немалые. Купцы-то разом смекнули, кто большую цену дает. А боярин с саксонами и норманами торг сладил. У него-то, помнят, прежним часом дела не больно-то хороши были. Не так плохи, чтоб землицу распродавать, но то ли неурожайная она, то ли мор какой приключился, главное, что пооскудела казна. А тут и наполнилась царской милостью. До краев. И за край, думаю, хватило… и вот не отпускает меня мысль, с чего бы этакая доброта?
…страх убивает… и разве Арей не боится смерти? Он уже однажды почти умер. Разве не было обидно умереть молодым? Уцелел чудом.
В другой раз чуда не случится.
И он погибнет.
Если, конечно…
Нет.
— К слову, дочь свою боярин и не искал толком. Как по мне, знал, где она… а вернулась Люциана почитай сразу после женитьбы царской… на новой царице… и вот по возвращении в терем отцовский ни ногой… вроде как сестрицы не простила… да вот знающие люди бают, будто бы сестрице этой никто обиды не чинил. Сама девка загуляла. Сама и виновата. Отослали ее в дальнее имение, чтоб род не позорила, она уже оттуда письмо слезливое написала, жаловалась, что обижают ее, притесняют, жить не дают. Вот Люциана и пригрела бедолажную… на свою голову. Что думаешь?
Думать?
О чем?
История. От любви одни слезы… гребень… лента синяя. Смешалось все, перекрутилось… старое-новое… как в детской игре, где ни на один вопрос нельзя ответить прямо, и громоздятся эти вопросы один на другой кучею огромной…
— Люциана и… царь? — все же произнести это слово тяжелей, чем прочие.
Бояре?
Что бояре, если и сам Арей от их крови… но царь… вся власть от Божини… из любых детей ее… поставлен над прочими Правду стеречь… и первый же блюсти ее должен.
Могло ли быть, как это Кирей сказывает?
— А еще говорят, будто бы царь-батюшка очень удивился, услышав, что Люциана вернулась… и зол был… чашу свою любимую из алого стекла разбил. Она же первое время в город не выглядывала. При Акадэмии жила. И бледная была, худая… говорила, будто болела долго, а чем — никому не ведомо. Марьяна и та пыталась дознаться, но не вышло.
…пряталась?
Люциана и царь… она магичка, но клятвою связана… что есть клятва, как не еще один ошейник? И если Арей доживет до конца года… до лета дотянет… он и сам преклонит колено пред царем. Прольет кровь свою на камень, скажет слово.
Верности.
И покорности?
Службы… разве не должен он будет исполнить царскую волю любою ценой? И кто сказал, что воля эта всегда добра будет? Пожелай царь, чтоб Арей голову свою сложил, и сложит, на плахе ли, на поле ли проклятом. Сгинет волею вышней или силы лишиться. А то и жизни с нею.
Клятвы на крови данные — не шутка.
Пожелай… чего бы ни пожелал…
— Вижу, доходит, — Кирей так и не убрал руку. Неужели не боится пламени? Вдруг да не справится Арей? Вдруг да не успеет сдержать его, на волю рвущееся?
— Как-то обмолвился один человек… кто — не важно, главное, разумный он, что в прежние времена цари край силы своей знали. И понимали, что клятва клятвой, а силой верным быть не заставишь. Потому и приказы отдавали разумные, и чужого не брали. Этот же… с него могло статься магикам дорогу перейти. И вот, если теоретически, сугубо теоретически представить, что царь наш батюшка в дури своей неизбывной… уверившись, что и вправду всемогущ…
Кирей говорил с усмешкой.
А пламя…
Пламя больше не рвалось.
Нет, оно не исчезло, свернулось вокруг сердца огненная змея, то сдавит, то отпустит, играет с Ареем, но он выдержит.
И выйдет из круга человеком, а не…
— …решил однажды использовать клятву чужую себе… скажем, во благо личное. За ним подобное водится. А может, все не так трагично… может, просто не устояла Люциана… все ж таки царь. Царям не отказывают. Тем паче, когда царица вот-вот сгинет… нет, тут утверждать не возьмусь, но Люциана и теперь-то амбициозна, а уж лет двадцать тому… могла и соблазнится короной. Только кому надобна жена, которая дольше мужа проживет? И силой наделена, и ладно бы наделена, но ведь и обращаться с силой этой умеет… этакая царица опасна. Вот и прошла корона мимо… Люциана обозлилась… или испугалась? Не суть важно, главное, что не я один такой умный.
Лязгнул засов.
И дверь отворилась с протяжным скрипом. Пламя рванулось на звук, но Арей с удивлением обнаружил, что способен удержать его.
Огненный дикий вал застыл, не добравшись до границы.
— Беседуете? — поинтересовался Фрол Аксютович.
— А то… — Кирей поднялся. — Сплетнями вот делимся…
— И как?
— Помогает, — ответил Арей за себя. — Мне бы поесть… нормально…
Глядишь, тогда и сил прибудет.
И в голове прояснится.
Нынешние мысли были путаными.
Люциана… царь… Фрол Аксютович, стараниями которого Арей был еще жив… он, пожалуй, единственный, кто не требовал от ректора не ссориться с боярыней по-за пустяка. И на раба беглого глядел… как, пожалуй, на человека глядел.
Стоит.
Держит поднос.
С пирогами? Хорошо бы яблок еще… кислых… попросить? Почему бы и нет, от просьбы этой не станет хуже, авось и принесут…
— Что ж, рад, что тебе лучше… — сказал Фрол Аксютович.
Только произнес это как-то не искренне, что ли?
Глава 20. О прогулках ночных
— Ой, что деется, что деется… — Хозяин суетился, подсовывая мне то пирожок, то ватрушечку. Свежую. Духмяную.
Я отворачивалася.
— Схудла… сбледнула…
— Чего?
— Вона, глянуть страшно! — он очи закатил. — Волос тонкий сделался… посекся… того и гляди полезет!
— Куда полезет? — у меня в голове шумело от его причитаний.
— Не куда, а откудова! Из головы твоей дурной полезет, — Хозяин всплеснул руками, и ватрушка упала, а следом и пирожок.
На пол.
Сие было столь невозможно, что я из мыслев своих — все одно ничего-то хорошего в этих мыслях нетути — и повыпала.
— Думаешь, думаешь… а девке думать — себя портить, — Хозяин всхлипнул и бородою лицо отер. — Одна вон тоже была хитромудрою, все думала и думала, и что вышло?
Он ватрушечку поднял отряхнул, пылинки сдул и на стол положил.
Сам есть не станет, но и пропасть не дозволит: или гостя подождет, какого поплоше, или на кухню снесет, или в столовую, подпихнет нерадивому студиозусу, каковой Хозяину напакостить успел.
И пирожком следом попотчует.
Хозяин бочком, бочком, к дверям двинулся.
— Стой, — велела я.
И пальцами щелкнула.
Этакая волшба, малая бытовая, каковую ныне вела Милослава, у меня прежде не больно ладилась, а тут, нате вам, дверь и затворилася.
Со щелчком.
Хорошо, что в щепу не разлетелася, как на прошлым практикуме. А я ж не со зла и не специательно…
Хозяин вздохнул тяжко.
— Совсем ты себя, Зославушка, не жалеешь… не бережешь… а ведь, если подумать, то этак и до хвори недолгонько дойти… сначала волос полезет, а там…
Из глаза выкатилася слезинка.