Ладно бы светлым да ясным, чтобы отлегло от сердца, да и, глядишь, придет кто… уберет тварюку, раз уж мы с нею управиться неспособные. Она, верно, об том же подумала и черепушкою по щиту саданула. Да так, что тот загудел…
Евстигней встрепенулся.
Плечо потрогал.
— Спасибо.
— Да не за что, — кровить оно перестало, знать, и вправду хорошим было заклятье, да только все одно рану промыть бы. Да и мази окопниковой наложить, чтоб не загноилося. А то ж когти тварь не мыла.
— Мне кажется, или она что-то задумала?
Тварюка поднялась и обошла щит. Она трогала его лапой, осторожненько этак… и трогаючи, бормотала чегой-то, знать бы, чего.
Шкура тепериче светилась вся…
И тварь, упавши на землю, потерлась о щит боком.
…по щиту поползли искорки.
— У нее мозгов нету, — я точно знала, мне Ильюшка сказывал, а он — книжная душа, чего сам не видывал, об том читывал.
— Но пакостить ей это не мешает.
Тварь заурчала и потерлась другим боком.
— Зося…
А я чего?
Я ничего… щит держится.
Только что-то неспокойно душеньке моей. Небо светлеет и светлеет… скоро и солнце появится, всякую нечисть прогоняя…
— Зося, скажи… твой щит… у тебя базовая стихия — огонь, верно? Если предположить…
От тут я и увидела, об чем он говорил.
Тварюка рушила мой щит!
Нет, не так… она из него силу тянула! Да это ж… это ж… как с докладу моего! Про силы который, про взаимодействие… я ж читала… точно читала…
Что там было?
Огонь и вода… вода и огонь… одно с другим не уживется, но в твари воды нету… и ветра, и земли. Ее сила мертвая, а про такую ничегошеньки в книгах писано не было. И значится, знание этое запретное, для студиозусов закрытое.
И как быть?
Тварюка заворчала и подморгнула Евстигнею красным глазом, будто девка, на сеновал зазываючи.
— Не люблю медведей, — сказал Евстигней, камушек подбирая. — Не прими на свой счет, Зося… считай, у меня к ним отношение предвзятое…
Ага.
Считаю.
И у меня самое ныне любови к медведям поубавилося, хотя ж понимаю, что в оное тварюке от истинного медведя одна шкура. Если уж кого и не любить, то некромантусов…
…тварюка повернулась на спину и лапою щит тронула.
Пасть приоткрыла.
Облизнулася.
Может, в голове ейное мозгов и не осталося — все ж Ильюшке я верила — но соображала ж она чем-то… неужто костью?
Искорки бегли.
Щит таял.
А тварь будто бы силов набиралась, вона, ажно бока залоснилися.
— Сожрет ведь…
Про щит сие было сказано, аль про нас с Евстигнеем, не ведаю, только я на небо глянуло в надежде, что авось выкатится солнце. Вдруг да тварь, как и положено нечисти приличное, солнечного света, Божиней благословенного, забоится? И сгинет где в пещерке… а ежель не забоится, так Архип Полуэктович, на полигон явившися и узревши нашее с Евстигнеем отсутствие, в беспокойствие впадет.
Искать примется.
И хорошо бы ему нас отыскать еще не сожратых.
— Зось, а Зось… — Евстигней поднялся. — Скажи, чего Кирей задумал?
— А он задумал?
— Задумал… я ж знаю его… хоть и азарин, но не последняя скотина… не скажу, что так уж мы с ним душой сроднились, но вот как-то не хотелось бы, чтобы он вляпался куда. У него голова, хоть и царская, но тоже одна. Лишиться ее на раз можно…
— А я почем знаю? — сказала и душой покривила, потому как знать-то и не знаю, но ведаю, у кого спросить и к кому приглядется.
— Да вот подумалось… ты не обижайся, конечно, но жениться на тебе Кирей точно не женится, — Евстигней повел плечом и поморщился, видать, болело крепко.
Пальцами пошевелил.
Сложил знаком хитрым.
И опустившися на одно колено, в землю пальцы упер.
— Нехороша? — я усмехнулась.
Сама знаю, что не хороша. Да и не было об том печали.
— Не для него… он у нас влюбчивый… бабник еще тот…
— Кто б говорил. На пару девкам головы морочили…
— Знаешь? — Евстигней повернулся, взглядом лукавым меня окинувши. И от этого взгляду ажно жаром обдало. Вот оно, значится, как. Мыслю, коль и вправду на девок он этак поглядывал, то девки неспроста головы теряли…
Я только рученькой махнула.
— Они сами заморочиться рады были. Мы никого не принуждали…
От дать бы ему по голове, да раненых бить неможно. Евстигней же глаза прикрыл. И рученькою правою на землю оперся. Левою же, раненою, рисовать принялся.
— Да и… мы не обижали тех, кого и вправду обидеть легко…
— А то ты знаешь, кого легко, а кого тяжко, — не выдержала я. От будет он мне тут гиштории сказочные рассказывать. Хватит.
Наслухалася.
— Не знаю, — согласился Евстигней. — Зато знаю, кого Кирей обычно выбирал. Ты не в его вкусе, Зослава… да и… если бы в его была, он не стал бы тебя подставлять с этим сватовством… своих дразнил? Похоже на то, но не только… не все так просто… думаю, еще что-то есть… а что — понять не могу.
— Может, тебе понимать и не надобно?
— Может, — согласился Евстигней.
Тварюка поднялась, рыгнула этак, сытенько, и драный живот поскребла, будто бы показвала, куда мы с царевичем в самое найближайшее времечко попадем.
Утроба у нее здоровенная.
Обоим места хватит.
— Говорю ж, неохота мне, чтоб он в своей задумке головы лишился… все ж…
Евстигней скривился.
— Болит?
— И болит… земля здесь почти умерла. Тварь эта не только из щита твоего силы сосет… из всего… и из земли тоже. Этой земли, считай, почти не осталось, чтобы живой… еще годик-другой и все… от этого больно по-настоящему… а царапины — ерунда. Перетерпится.
Он вытянул пальцы, взял горсточку песка, поднес к губам, зашептал…
Я не слушала.
Не желала еще чужих секретов, хотя ж этакому нас точно не учили.
— Когда щит рассыплется, уходи мне за спину, — велел Евстигней.
— А ты…
— А я как-нибудь…
— Я другой могу…
— Не можешь, со вторым она быстрей управится, это раз. И второе — мешать станешь.
А третье — не гоже мужику за бабьими щитами прятаться. Не сказал Евстигней, да я почуяла, чай, не дура. Спорить не стала, отступилася.
— Не думай, Зослава, — он сказал это, на меня не глядючи. — Я еще пожить хочу… в конце концов, глядишь, вспомню, кто и откуда. И тогда, быть может, пойму, почему все сложилось так, как оно…
Тварюка заурчала и язык вывалила, длинный, что тряпица, бледный.
Глаз сверкнул хитро.
Подцепивши когтем кусок кости, в другом глазу застрявшей, тварь потянула, вытянула и кинула в нас… кость от щита отскочила, да только задрожал он к немалому твари удовольствию. Нет, а если и вправду мозгов у нее нетути, то чем тогда думает?
Или не думает?
— Уходи к камням. Постарайся забраться повыше. И если увидишь, что меня загоняет, отвлеки… пара-тройка огненных шаров помогут.
Евстигней погладил песок на ладони.
Неужто на него надеется?
— Хорошо…
Не время ныне спорить, да и было б с чем.
Солнце показалося за мгновенье до того, как щит мой, столь бережно ставленный, рассыпался. Вот был он. И вот не стало.
Ушел в тварюку.
А та лишь срыгнула, как мужик после стола хорошего, да оскалилася. Мол, куда вы ныне от меня денетеся. И вправду, куда? Ныне то видела я и каменья, грудами наваленные. И стволы дерев подранные. И косточки… и высокую ограду, с валунов сложенную. Этакую и тварюке не разметать, не порушить. Стоит стена, а поверху еще железный забор высится, узорчатый да с пиками поверху. От же…
— Зося, задержи дыхание, — велел Евстигней и, сжавши песок в кулаке, кинул его в оскаленную морду. Вылетел песок и… загудело, заревло дурным голосом.
Не песок — пчелиный рой растревоженный.
Иль буря, каковая раз в сто лет случается.
Поднялась.
Завихрила, закружила. Впилась в шкуру линялую сотнями игл, прошила наскрозь. И тварь взвилась на дыбы, силясь вырваться.
Не пускала буря.
Кружила.
Рвала.
Летели клочья шерсти.
И темная жижа, будто кровь…
— Давай… — Евстигней схватил меня за руку. — Беги… на забор попробуй, там она точно не достанет…