— …небось, славное дело, когда под рукою сотня холопов, и каждый услужить желает… от ваши-то, сразу видать, крепко дело свое знают… у редкой хозяйки такая дворня послушная. С домом досталися?
— Ох, что с домом… там три человека да и те калечные, кинули, кого не жаль. Остальных-то сама искала. Вона, Ксения Микитична поспособствовала. У ней-то ныне с хозяйством не ладится. Тяжко бабе одной, без мужика… продала задешево… девки-то ладные. Одна волосья чесать обучена. Другая опосля баньки кости так разомнет, что трещат, будто сахарные. Самое милое дело… а еще одна есть, говорливая, зараза, но зело умелая до малевания. Лицо набелит, бровь сурьмой подведет… красиво получается, от как я!
— Удивительно хорошо… — голос Люцианы Береславовны отчего-то дрогнул.
— Вот… а мужичок тот, пускай и неказист, зато поет — душа прям разворачивается. А потом сворачивается. Его она мне вовсе подарила. Как сродственнице. Будущей.
— Теще царской.
— Именно.
— Теперь, наверное, многие станут вашей дружбы искать…
— А то… как прознают, мыслю, прохода не станет.
— Так если Зослава еще согласится… она-то упертая…
— Розгою…
— Аргумент, — согласилась Люциана Береславовна. — Порой меня так и тянет воспользоваться… но вы уверены, что послушает? Все ж таки воли ныне много… не захочет по собственной воле Акадэмию покинуть, то и власти над нею у вас не будет… потому вы сразу уж розгою не грозитесь… расскажите ей про царевича, до чего хорош он… любая девка, небось, вне себя от радости была б, посватайся к ней такой красавец… чтобы волос светлый, прямой… глаз зеленый…
…она ж иное говорила!
Но лежу.
Глазами моргаю. Мизинчиком скребу простынь. А бабка, стало быть, агакает, мол, именно таков и есть царевич, и волос светлый, и прямой, и глаз зеленый… один, выходит, зеленый, а другой — синий.
Волосы тож прядками как у зверя-зебры.
Иначе как сие возможно?
— Или все ж рыжий?
— Не помню, — раздраженно ответила бабка. — Где моя девка? Пусть зовут немедля!
— А чай?
— Некогда мне тут чаи распивать! Девку возвертайте… а то… а то… стану тещею царскою, всех запорю!
— Какое у вас ожерелье красивое… тоже подарок?
— Не трогай!
Бабка взвизгнула.
И подскочила.
И грохнуло что-то… а после стало тихо. Только простыня с меня сползла.
— Живая? — осведомилась Люциана Береславовна и сама себе ответила. — Живая. Что вам сделается? Надо же… уже и плетение истончилась. И вправду, магия на вас плохо действует. что ж, надеюсь, бабка у тебя обычный человек.
И пальчиками щелкнула.
— Сейчас будет неприятно. Если хочешь — кричи…
Я рот раззявила, сказать, что не промолвлю ни словечка, но ноги скрутило. И руки.
И спину.
Задницу — паче всего… ох ты ж матушка моя… как вынести этакую муку. Еська как-то да вынес… не пикнул даже… и я вынесу… отойдет…
— Попробуйте сесть. Мышцы стоит размять… и да, пожалуй, массаж вам не помешал бы… — Люциана Береславовна и не подумала руки подать. Присевши, она собирала осколки блюда. — А ведь еще от матушки досталось…
— Мне жаль… — горло драло.
— Ничего… в приданом осталось… не те воспоминания, которые стоит беречь. Будьте любезны, как отойдете, положите на кровать вашу… родственницу.
Бабка сидела.
На резном махоньком стульчике с перильцами, подушками обложенная, наряженная, что… у меня прям дух выбило. Нет, я ведала, что в последнее время ей зело по душе пришлося наряды примерять, но чтоб ось так…
Платье парчовое, густенько каменьями расшитое. Не платье — броня прямо-таки. Рукав узкий, как рученька влезет, да порезанный. Из разрезов выглядвает нижняя рубаха, из шелку травянисто-зеленого, тоже шитого, но хоть без каменьев.
На плечах — шубка возлежит, с рукавами отрезными, атласом подбитая…
На шее — бусы в дюжину рядов.
В ушах — заушницы гроздями, как держатся…
На голове — шапочка меховая, перьями утыканая.
Да и сама-то хороша. Лицо набеленное, щеки — нарумянены. Брови густенько намалеваны, над переносицею сходятся, что крыла ласточкины. И губы красны, что у девки гулящее… стыд и срам!
— Мне… жаль…
Бабка застыла с приоткрытым ртом.
Некрасивая.
Немолодая, но не в том дело, а в выражении лица — будто и презрительное, и недовольное, и брюзгливое. Не моя это Ефросинья Аникеевна, не та, которую знаю.
Куда подевалася?
Но бабку я подняла, всперла на плечо и на кровать переклала.
Ноженьки сдвинула.
Рученьки на грудях сцепила.
— Это уже лишнее будет, — сказала Люциана Береславовна и осколки талерки на столик положила. — А теперь, Зослава, слушайте внимательно. Полагаю, вы заметили, что ваша родственница несколько… неадекватна.
— Переменилася, — буркнула я.
И стянула с бабкиной головы шапку с перьями.
— Не спешите, — Люциана Береславовна пальцами шевелила, будто нитки перебирала. — Полагаю, дело не совсем в ней… вернее, совсем не в ней… возьмите-ка коробку… нет, сначала причешитесь. Не хватало, чтобы волос на чертеж упал. Поверьте, от одного волоса порой многие беды приключиться способны…
Глава 28. О делах чародейских
Я волосья чесала гребешком резным и на бабку свою старалася не глядеть.
Не думать.
Чего с нею утворилося?
Приболела? Воздух, баили, в городах дурной, дымный и тяжкий, смрадами многими пропоенный. От такого в организмах помутнение случается, порой и головы пухнут.
Бабкина пухлою не выглядела.
Да…
Спросить? Люциана Береславовна встала у окошка. Будто не просто стоит, пейзажью любуется, аль выглядывает кого. Про бабку мою и забыла…
И про меня.
Я ж, как и было велено, косу перебрать, чтоб волос к волоску… не ведаю, чего мы там чертить станем… может, ведает Люциана Береславовна какое заклятие, чтоб бабку в розум вернуть? А то ж неудобственно перед людями будет.
Теща царска.
Она ж лежит, ни живая, ни мертвая.
Глаза открыла. В потолку пялится. Дышит… дышит. И сердце бьется в грудях. И… и ведаю я, сама от так же ж лежала, слыхала все, а шелохнуться не способная была. Небось, очуняет и жаловаться полетит.
К Фролу Аксютовичу.
Аль к Михайло Егоровичу даже. И не поглядит, что он цельный ректор и работы своей имеет. А как станут разбираться, то и меня кликнут.
Что тогда говорить?
Не, мыслею я, чего б там Люциана Береславовна ни удумала, творить сие надо побыстрей, пока заклятье бабку не отпустило…
— Все, — гребешок тоненький, резной, я в стороночку отложила, косу за спину перекинула. Платие, как могла, огладила.
— Хорошо… — Люциана Береславовна скользнула по мне холодным взглядом. — Подайте, будьте столь любезны, коробку с полки. Красную.
Это она про шкатулку?
Вижу.
И впрямь красная. И тяжкая, будто из железа сделанная. Я с любопытствия по крышке постучала. Ан нет, деревянная… каменьями груженая?
— Ох, Зослава, — Люциана Береславовна головой покачала. — Чувствую, тяжко нам с вами придется.
Ага, я тоже самое чую. Как есть, упарюся я с нонешнею наукой. Вона, ничегошеньки пока не сделали, а ужо взмокла, что рубаха к спине прилипла.
— Ставьте от сюда, — Люциана Береславовна подносик подвинула. — И слушайте внимательно… подчинить человека чужой воле можно, но это дело непростое, многих сил требует. И что хуже — постоянного контроля.
Она сама шкатулку отперла.
Без ключа.
Тут натиснула, там повернула. Пальчиком прошлась по цветочкам резным, и щелкнуло вовнутрях чегой-то, крышечка и отпала.
— То есть, вам придется быть рядом с человеком, которого вы подчинили неотлучно…
— И в уборной?
Это, мыслю, неудобственно. В Акадэмии-то уборные велики, там и двое, и трое поместятся, коль телом не зело богаты, а вот в Барсуках у нас стоят махонькие, там и одному не повернуться.
— И в уборной, — Люциана Береславовна усмехнулась. — Или рядом с уборной. Не дальше пяти-семи шагов от объекта. А такая близость у многих вопросы вызовет. Опять же, объект подчинения придется контролировать во всем. Говорить ему, куда идти, когда остановиться, садиться или стоять… какие слова произносить. Это будет уже не человек, а… скажем, кукла. Видели, как скоморохи представления дают?