Видела.
И зело любила в годы младые бегать, когда в Барсуки аль в барскую усадьбу приезжал возок скомороший расписной, а в ем — и балаганщики. И дивно мне было глядеть на представление. Нет, ныне-то разумею, что чуда в ем ни на медяшку, что куклы резные с лицами малеванными не говорят сами, что сидит в деревянном коробе человек особый да руками шевелит. И с того пляшут куклы, кривляются.
Выходит, что бабка моя…
— Нет, — Люциана Береславовна поморщилась. — Я вам рассказываю про нюансы данного типа ментальной магии именно затем, чтобы вы поняли. Ее не контролируют в полной мере. К счастью.
— Отчего?
Я наклонилася и заглянула в выпученные бабкины глаза.
Ох и злится же ж!
Моги хоть пальчиком шевельнуть, уж шевельнула бы… а лучше б вскочить и за оглоблю… как тем разом, когда пьяненький мужичонка на ярмароке пристал с дурною разговорой, что, де, нелюдей всяких надо на кострах палить.
И всех, в ком кровь нечеловеческая имеется.
Ох и разошлася ж она тогда…
…к счастию, оглоблев в покоях Люцианы Береславовны не было.
— Оттого, что, вновь же, полный контроль над разумом дает и полный контроль над телом. Он бы слышал все, что слышала она… видел… понимал… и, поверьте, осознав, что его… кукла, скажем так, обнаружена, просто остановил бы ей сердце.
Божиня-матушка… это ж что такое деется!
— Но вновь, Зося, — чуть громче прежнего произнесла Люциана Береславовна, — повторюсь: полный контроль — явление крайне редкое. От магика требует и сил немалых, и усилий, и полной сосредоточенности. Даже не знаю, кто из ныне живущих на подобное способен… и если способен, то тратить такую прорву энергии на деревенскую старуху…
Она плечиками пожала.
А бабкины глазища полыхнули гневно. Ага, мнит себя не деревенскою старухой, а цельною царскою тещей. От погоди ж ты… не знаю, зачаровали тебя, дражайшая Ефросинья Аникеевна, аль собственная дурость на столичном жилье поперла, но оклемаешься и побеседуем.
— Здесь мы имеем дело с куда более частым явлением, — Люциана Береславовна пальчиками по крышке резной провела. — Называется оно — элементарное внушение. Хотя с точки зрения реализации ничего элементарного в нем и близко нет.
Бабка глазыньки выпучила гневно.
— Это воздействие тонкое, оно не вторгается в границы личностного восприятия. Скорее уж оно корректирует… скажем, если человек ненавидит… варенье… ему нельзя внушить любовь к этому варенью.
От же ж сказала! Хоть премудрая женщина, да только разве ж бывает такое, чтоб живой человек варенья не любил? Конечне, если сварено оно погано иль подбродило слегка, иль еще плесневеть начало, то да, но чтоб само по себе…
— Но если варенье ему по нраву, то можно сделать так, чтобы он хотел его… и только его, чтобы не принимал иной еды, кроме варенья.
Этак же ж и ноги протянуть недолго!
Варенье — дело, конечне, хорошее, особливо, ежель малиновое да из дикой малины, тогда оно особливо духмяным выходит. А еще бабка при варке пенку снимает по-особому, и как закипит, то сыплет травки, какие — и мне того не ведомо, только выходит варенье сие прозрачным и легким, и сладким, и полезным зело для здоровия.
Но чтоб только его ести…
— Да, — Люциана Береславовна покачала головой. — С образным мышлением у вас тоже беда. Возьмем иной пример. Вашу любезную родственницу.
Бабка моргнула и глазыньки закатила, ага, знать, помирать собралася. Она у меня еще та скоморошья душа, на памяти моей помирать бралася дважды. Первый раз, когда я, котомку собравши, решила идти счастия искать. Недалече, в соседние Кузьминки, до которых всего-то верст семь напрямки, ежель через старый ельник.
Правда, шел мне двенадцатый годок, и только я себе взрослою мнилася, а была дура дурою…
…бабка тогда с оханьем и причитениями слегла.
И целую седмицу я по хате хлопотала, с хозяйствием возилася. А там и корова, и порося, и куры, и травы бабкины, которые сушить надобно, варушить да перетряхвать. Огорода опять же. К концу дня я на лавку падала бездвижно.
Какие Кузьминки?
Мне б до отхожего места доползти б.
Еще и бабка охала…
После-то встала, конечне… я тогда и не поняла, чего за болезня с нею случилась. Другого разу слегла она, когда решила я замуж выйти. Вновь же, недалече, в Михасев дом. Михась-то Сологубчик ко мне и не сватался. Нужна я ему была, сикуха, в свои-то четырнадцать… правда, я уже и рослая была, и в нужных местах прибавляла, но все одно для Михася с его годочками, кои на третий десяток пошли, дите горькое. Он мне так и ответил, когда призналася в своей любови.
Да я не послушала.
Все летала.
Что к дому, что к забору… пирожки носила… на покосы бегала с молочком… нашие-то только усмехалися. Анелька, которая на Михася сама поглядывала с интересом и, после выяснилося, что ответным, злилась да шипела змеюкою… и всем-то весело было.
Пока бабка не слегла.
Да так, что мало до смерти осталося.
И спина ей болела, и в грудях кололо, и помирала она так долго… вновь же хозяйствие на плечи мои легло, некогда стало за Михасем бегать… а еще за бабку перепужалася…
Нет, ныне-то я разумею, с чего она так.
И согласная.
Да только больше не поддамся. Ровнехонько сердце в грудях бабкиных бухает. И пульсу считаю, и лоб щупаю: немашечки жару. А значит, притворяется моя Ефросинья Аникеевна.
— По всему ей очень хотелось выдать вас замуж, — Люциана Береславовна отерла руки белым полотенчиком, которое повесила на спинку стула. — И не просто сбыть, так сказать, с рук, но устроить вашу жизнь наилучшим образом.
Из шкатулки появился белый мелок.
И красный.
Черный, обернутый куском холстины.
— Полагаю, она весьма честолюбива. Сама явно происхождения простого, но вы-то княгиня, если по отцу… и с ее точки зрения заслуживаете равного по положению мужа. Это обстоятельство и стало… точкой преткновения.
Кисти, перехваченные ленточкою.
И склянки с красками.
Алая. По первости я решила, что ее из крови варют, до того цвет был… кровяный, а после поняла — этаким глупством Люциана Береславовна заниматься не станет. Как ей белы ручки кровию пачкать?
Да и на всех студиозусов крови не наберешься.
Нет, краску делали из камней, каковые сперва кололи меленько, а после растирали в порошок. Мешали с желчью и маслом, и травами, и еще всякою всячиной.
— Ваш избранник был ей симпатичен, но… честолюбие… от честолюбия не так просто избавиться. А тут рядом и жених ваш… официальный маячит.
Плошечки крохотные, с наперсток.
Ложечки деревянные, коими краску перекладвать надобно.
Ножик.
Мотки нитей мерных с узелочками.
Много всякого сокрыто было в шкатулке заветное.
— И, полагаю, не отпускала ее, — пальцы Люцианы Береславовны легли на бабкин лоб, — мысль о том, что было бы неплохо, если бы вы все же вышли замуж не столько по любви, сколько по разуму, за человека знатного, состоятельного, способного обеспечить вам достойный уровень жизни.
Бабка моргнула.
И уголок рта дернулся.
— И что вам самое место — в столице… а то и в тереме царском, — меж тем продолжила Люциана Береславовна. — Вы ведь имели честь царице представленной быть, более того, награду из рук ее получали… и разве ж плохого она желала?
Бабка внове глаза прикрыла.
От хорошо лежит.
Красиво.
Прям хоть отпевай.
— Думаю, что мысли эти она высказывала… нет, не прямо… и своим, как ей казалось, людям… там обмолвилась, сям вздохнула… для того, кто умеет слушать и того довольно.
Бабка издала протяжный звук, не то хрип, не то стон.
А может, в животе заурчала.
Кто знает, чем ее кормили-то… небось, боярыне обыкновенную еду принимать негоже, тем паче царское теще, а с непривычное, с консомей, и кишки закрутить может. Ничего, есть у меня кора жостеру, зело хорошая при желудочных хворях. Так организму почистить, прополоще, что разом всякая болезня и выйдет.