— Осталось немного… — Люциана Береславовна столик подвинула и попросила. — Не затруднит ли вас, Зослава, ковер убрать? Нужна поверхность плоская и ровная.
Коверу я скатала.
Отчего ж не помочь хорошему человеку, ежель оный человек деля тебя старается? Ковер был тонюсеньким, я ажно подивилася, этакий на стену вешать, а коль ногами, то и протоптать недалече.
Пол был и вправду гладенький.
Ажно лоснился, что зеркало.
Я не удержалася, потрогала… вот диво! А ни пылиночки! Уж я-то в хате мету-выметаю, вышкребаю, кажную седмицу на коленях ползаю, древо чищу добела, а все одно не выходит, чтоб этак гладенько да чистенько.
Про пылюку и молчу.
— У дворни глаз наметанный, особенно, если в дворню попадает человек неслучайный, — продолжала Люциана Береславовна голосом спокойным, будто не о бабке моей говорила, а лекцию читывать изволила. — Когда хочешь приглядеть за интересным человеком, то проще нет, чем подослать в дворню своего соглядатая…
Я только кивнула, хотя ж сама подивилась.
За бабкою моею приглядывать?
На кой сие надобно?
И чего с ней приглядеть можно-то? Как хозяйствие ведет? Тайна то невеликая, а то и вовсе не тайна даже… сколько простынев в кладовой? Иль где головы сахарные держит? Что за траву в варения сыплет? Это я б и сама подглядела.
На будущее.
— Вы, Зослава, себя недооцениваете, — Люциана Береславовна пол оглядела и, рученьку вытянув, махнула над ним. Пальцы еще хитро скрутила.
Слово прошептала, а какое — я не ведаю.
Только пол еще ярче заблестел, будто только-только отмытый.
Я ажно рот открыла.
— Бытовая магия, — просто сказала Люциана Береславовна. И второю рученькою махнула. Уж тут-то я во все очи глядела-выглядывала, а все одно не поняла, как оно вышло, что воздух сделался свеж и морозлив. Магия, значится.
Бытовая.
Такой нас не учат… отчего? Небось, пользы от нее всяк больше, нежели от огневиков. Что огневик? Сковородку чугунную нагреть и то, чую, блинов на ем не напечешь, а пирогов — тем паче… правда, и нежить, если подумать, штопкою не зело впечатленная будет.
Вздохнула…
…а хорошо было б… рученькою махнул, словцо сказал какое, и простыни грязные сами в корыто нырнули… сказал другое — вынырнули белы-белехоньки. Ни тебе терти не надобно, ни мять, ни крутить… еще словечко, чтоб одежа вывалялася да гладенькою стала…
Спросить?
Мнится, ведает Люциана Береславовна этакие хитрости.
…да если и не ведает, то с полом-то вышло! Не то, что я, задницею кверху и с поскребушкою…
— После покажу несколько… приемов, — смилостивилася Люциана Береславовна и пальчиками щелкнула перед носом моим. — А теперь будьте любезны сосредоточиться на более насущной проблеме. Ваша родственница… итак, ее желание выдать вас замуж с выгодой, да и собственные, полагаю, тайные чаяния стали неплохой основой для внушения. Всего-то и нужно было сделать, чтобы желание это несколько… возросло.
Бабка уже двумя глазами моргала, рот разевала, да ни словечка сказать способная не была.
Лежала рыбиною.
— Немного подкорректировать… направить… и вот уже все ее мысли, — палец Люцианы Береславовны уперся в бабкин покатый лоб. — Направлены исключительно на то, чтобы устроить вашу личную жизнь наилучшим, как ей самой кажется, образом.
— Это как?
— А кто у нас самый завидный жених?
Мыслимо, кто… царевич.
И не азарский.
Азаре-то далече, в степях. И пусть мил был Кирей бабкиному сердцу поболе своего родича младшего, да только куда ему супротив нашего царевича?
Это я и сказала. И Люциана Береславовна кивнула: мол, верно, Зослава.
— Поначалу, конечно, задумка и самой ей казалась несколько… неосуществимой. Но внушение тем и хорошо, что человек всецело сосредотачивается на какой-то одной идее.
Бабка замычала.
Ресницами захлопала, а из глаза слеза выкатилася.
— Он перестает воспринимать ее критически. Более того, чем больше он думает, тем более разумной, гениальной, я бы сказала, эта идея кажется… а ее еще познакомили с царевичем. Или, скорее уж, с человеком, которого выдали за царевича.
Бабка захрипела.
— Спокойно, — Люциана Береславовна положила на лоб ладонь раскрытую. — Мне кажется, вам следует поспать… вы так устали… многие заботы… тревоги…
Голос сделался тих и низок.
У меня самой веки отяжелели, от, кажется, прям тут бы и прикорнула, в уголочке… иль на полу… пусть твердый, зато места много.
— И все ради внучки… целый день, что белка в колесе… надо немного отдохнуть… всего-то минуточку…
…не баба — кот-баюн…
— Зослава, а вас я попросила бы удержаться. Нам сейчас не до сна будет. Надо с вашей родственницы снять… хуже всего, что заметить такое воздействие непросто. Человек, особенно только-только попавший под влияние, будет вполне себе адекватен… Зослава, будьте добры, откройте альбом на восемнадцатой странице.
Это она про который?
Я огляделася.
Книги? Нет, книги туточки имелися и во множестве превеликом, но с чего б их альбомами величать? Стало быть, сказывает Люциана Береславовна не про них.
И ведь видит, что я не разумею, однако же ж не подмогнет.
Стоит.
Шепчет бабке на ухо песню баюнову, в сон, стало быть, погружает. Оно и верно, еще очуняет бабка во время обряду, от тогда и пойдет он вкривь да вкось. Ей же ж не объяснишь, что она — зачарованная, потому и замуж меня выперти охота.
А самой — в царские тещи попасти.
Я нос в шкатулку сунула.
От и он! Альбом аль нет, но книжица из листов тонких сделанная. Пергаментные, тонюсенькие, что твой парпор, но крепкие. Зачарованные стало быть.
А на листах тех — узоры всякие.
— Его еще моя наставница начала, — сказала Люциана Береславовна тихо.
Уж не тая ли, которую разбойники замордовали?
— И надеюсь, вы достаточно сообразительны, чтобы помалкивать об этом… артефакте.
Об чем?
А, про альбом она… ну таки да, рассказывать про него я не стану. Да и кому? Сама ж страницы перегортваю осторожне, страшно помять иль пятнышко какое поставить… узоры гляжу одним глазочком, из любопытствия.
Небось, не торопит Люциана Береславовна, а значится, не запретные.
Но красивые…
Что кружево зимнее, морозное… тут тебе и круги, и звезды, и линии диковинные, каковые одна с другою сходятся-расходятся… такую узору попробуй повтори… и ведь не спроста малеваны.
А стало быть и ковры…
Я глянула на стену.
Так и есть! Не сказать, чтоб узор был один в один, но…
— Это защита, — Люциана Береславовна мой взгляд заприметила. — Моя собственная разработка… уникальная, можно сказать. Конечно, здание защищено, но… времена нынче неспокойные, а слабой женщине дополнительная защита не помешает.
Я кивнула.
Поверила, мол.
И про времена… и про женщину слабую… ага, помнится, сказывала бабка мне гишторию про слабую женщину, которое три татя дороженьку заступили… мнится мне, и Люциана Береславовна нашла б для них словцо доброе.
Увещевательное.
— Восемнадцатая страница, — повторила она. — И Зослава, после рассмотрите… у нас и вправду времени не так уж много. Мне все-таки работать надо, а не…
Мне совестно стало.
Стою.
Ковыряюся.
А она и меня врачевала, и с бабкою возится. Узор на осемнадцатой странице был красив. До того красив, что я ажно залюбовалася… не кажный мороз этакое выпишет.
— Начинайте, — велела Люциана Береславовна.
— Я?!
Да у меня простенькие чертежи кривыми выходили, ежели ей верить. А туточки… да я за седмицу этакой красоты не намалюю!
— А кто? Увы, если я отойду от вашей родственницы, она очнется…
— А вы… — я пальцами щелкнула. Пусть бы вновь бабку заморозила. Небось, пока лежит она да глазьями лыпает, вреда немашечки.