И, наконец, это огромный репутационный ущерб. Время сейчас не толерантное и совсем не прогрессивное. Моральное разложение и бытовая нечистоплотность абсолютно не приветствуется. С таким послужным списком надеяться на продвижение и карьеру в СССР даже не стоило и мечтать.
Так как количество ресурсов всегда ограничено, то трата их всех на сексуальные гастроли и распутство, означало, что все остальные дела пришлось бы отложить. Вспомнился почему-то Наполеон, о котором рассказывали, что он был очень любвеобилен, но это ему не мешало быть эффективным Императором.
Да и вообще, нужно быть честным в первую очередь с самим собой. Между мной и Наполеоном есть существенная разница. К Наполеону женщины приходили сами! И он их принимал между перерывами в написании и утверждении декретов. Сам процесс «любви» занимал всего несколько минут, во время которых император, чаще всего, даже не утруждал себя отстегиванием сабли, что несколько обижало приходящих дам. После чего, Наполеон возвращался снова к своей работе: чтению, написанию и утверждению декретов. Не думаю, что современных девушек такой «наполеоновский» подход устроит.
Но самое главное, мне совсем это не нужно. Я не чувствую в себе непреодолимого желания овладеть огромным количеством женщин. Да, переселение в молодое тело снова оживило мои природные сексуальные инстинкты и желания, но не сделала из меня сексуального монстра. Слава второго Казановы меня совсем не прельщает. Наоборот, мне нужен крепкий надежный семейный тыл, опираясь на который я могу спокойно заняться гораздо более важными, нужными, полезными, и, самое главное, более эффективными делами. Мужчина без своего дела — это человек без внутреннего стержня, любой ветер жизненных проблем гнет его в разные стороны, в этом я всегда был абсолютно уверен».
Старик-Саша встал с больничной койки и начал медленно передвигаться по комнате. Ему всегда думалось лучше, когда он ходил.
Почему-то именно сейчас вспомнился вождь революции, который обдумывая свои планы и мысли, много ходил. Очевидцы рассказывали, что на толстом ворсе персидского ковра в рабочем кабинете Ленина в Кремле, была вытоптана дорожка, по которой тот ходил от угла стола до окна. Саша лукаво хмыкнул. А чем я хуже вождя?
«Итак, решено! Никакого кобелизма и разврата! Не для того судьба подарила мне второй шанс, чтобы я спустил его в унитаз разврата и потаскунства! Нельзя разбрасываться по пустякам».
Мысли роились в голове жужжащим ульем. Одна задача наслаивалась на другую выталкивая предыдущую, не позволяя сосредоточиться на чем-то конкретном. Как из всех, данных судьбой, возможностей выбрать приоритетную?
Вспомнилось как в юности, он читал про испанского ученого гистолога — основоположника нейробиологии конца девятнадцатого-начала двадцатого века — Кахаля, который получил Нобелевскую премию за изучение клеточного строения головного мозга. Он начал с возможностей заложенных в извилины взрослых людей, и сразу впал в отчаяние. Почему в отчаяние? Да потому что количество нейронов, сосредоточенных в коре нашего головного мозга столь велико, что разобраться во всех хитросплетениях нет ни малейшей надежды и возможности. Надо заметить, что и другие ученые работающие в том же направлении, что и Кахаль, тоже попадали в тупик и откровенно сдавались в борьбе за логику и ясность освещения столь сложного исследования.
Так вот про Кахаля. В поисках ответов на решение этой проблемы, он прогуливался с парке и набрел на чащу, в глубине которой росли высокие деревья. Они соприкасались между собой ветвями, сплетаясь в густые кроны, создавая единое целое — неподвластное созерцанию.
А вот спереди рос подлесок. Молоденькие деревца, каждое из которых очень четко просматривалось. И тогда его озарило. Нужно начинать изучение не со сформированного мозга взрослых людей, а с мозга детей, где нейроны только растут и не успели полностью сформироваться и переплестись. И у него получилось, за что в тысяча девятьсот шестом году он получил — вместе со своим вечным соперником итальянцем Гольджи на двоих — Нобелевскую премию по медицине и физиологии.