Последняя лопата земли глухо шлепнулась на крышку гроба. Священник закончил молитву. Церемония была окончена. Бернар, не дожидаясь, пока Елена сделает шаг, снова осторожно поднял ее на руки. Она не сопротивлялась. Силы, собранные для этого выхода, иссякли. Она закрыла глаза, уткнувшись лицом в мех на его плече, давая волю тихим, бесконечным слезам. Жизель шла рядом, всхлипывая. Доктор шагал вплотную, готовый в любой момент вскрыть свой саквояж.
Обратный путь в комнату был как в тумане. Ее уложили в постель, сняли меха, напоили горячим травяным отваром с успокоительным. Доктор проверил пульс, покачал головой, но промолчал. Бернар удалился, чтобы заняться документами и извещением семьи о свершившемся обряде. Жизель сидела у кровати, вытирая слезы и свои, и госпожи.
Когда комната опустела, Елена открыла глаза. Не на закопченный потолок, а в пустоту перед собой. Слезы высохли. На смену пришла ледяная, кристальная ясность.
Она умерла. Лия умерла в своем мире от разбитого сердца. Но она – воскресла. Здесь. В теле Елены де Вольтер. Даром. Вторым шансом. Шансом, оплаченным жизнями двоих: настоящей Елены, погибшей в катастрофе, и Гаспара, отдавшего свою жизнь, чтобы тело его жены выжило.
«Нет, – подумала она с неожиданной силой. – Я не имею права транжирить этот дар. Не имею права умирать от жалости к себе или бояться будущего».
Она должна жить. Не для призраков прошлого – ни своего, ни Елениного. Не для ожиданий семьи де Вольтер. Для себя. Для этой новой, невероятной жизни, выпавшей ей. Чтить память Елены – значит жить достойно ее имени, ее титула. Значит освоить этот мир, понять его правила, стать сильной.
Мысли начали выстраиваться в четкую линию, как солдаты перед сражением. Первое: знания. Она вспомнила обрывки из книг, фильмов, лекций по истории. XVIII век. Этикет. Иерархия. Язык (ей повезло – тело говорило по-французски, но стиль, обороты...). Нужно систематизировать все, что помнила. Дополнять. Учиться.
Второе: навыки. Балы. Она мысленно прокрутила сцену из какого-то исторического романа. Графиня де Вольтер обязана уметь танцевать. Идеально. Как только позволит здоровье – нужно начинать. Тайно, с Жизелью? Или найти учителя в поместье? Это станет ее первым шагом к контролю над новой жизнью.
Третье: поместье. Оно – ее крепость. Ее база. Там она сможет отдышаться, собраться с силами, подготовиться. Бернар казался надежным. Нужно было заручиться его поддержкой, понять, кто там ждет, как все устроено.
Она повернула голову на подушке. За окном сгущались ранние сумерки. Холодное, серое нормандское небо. Но где-то там, за этим небом, в бездне времени и пространства...
Лео.
Мысль о нем снова пронзила сердце, уже не только болью, но и острой, почти безумной надеждой. А что, если...?
Если он тоже... попал сюда? Ведь они погибли почти одновременно. Он – героем на трассе. Она – от разбитого сердца в кафе. Мир перенес ее в тело графини. Почему бы не быть возможным, что его душа нашла пристанище в другом теле? В другом времени? Может, он где-то здесь? В Париже? В Версале? На другом конце Франции? И если да... Узнал бы он ее? Узнала бы она его? Под маской других лиц, других имен, других судеб? Смогли бы их души, пронзенные одной любовью и одной потерей, найти друг друга в этом хаосе эпох?
Вопросы висели в тишине комнаты, не имея ответов. Но сама эта надежда – неясная, почти невозможная – согревала сильнее любых мехов. Она давала цель, выходящую за рамки выживания и адаптации. Она добавляла тайны в ее невероятное путешествие.
Елена (Лия? Обе?) закрыла глаза, но уже не в отчаянии, а в сосредоточенности. Путь был ясен: выжить, выучиться, освоиться. Жить. А там... кто знает, какие чудеса (или ужасы) готовило это новое время?
На губах, впервые за долгие дни, дрогнуло подобие улыбки. Тяжелая, полная боли и вопроса, но – улыбка. Путь в неизвестность продолжался. Но теперь она шла по нему не как жертва, а как путник, готовый к испытаниям. С памятью о Лео в сердце и именем Елены на устах.
Глава 11. Решение и Змеиная Тень
Утро восьмого дня в «Золотой Подкове» не принесло серого света. Его сменил резкий, пронзительный луч солнца, ворвавшийся сквозь щель в занавеске и упавший прямо на лицо Елены. Она открыла глаза не с привычной тяжестью и апатией, а с ощущением… бодрости. Хрупкой, как тонкий лед, но настоящей. Вчерашняя решимость, кристаллизовавшаяся после погребения, пульсировала в ней, как живая. Сон рассеялся, оставив после себя не смутные образы, а четкую мысль: «Пора».
Жизель, войдя с подносом, застыла на пороге, рот приоткрылся от изумления. Вместо привычной бледной, измученной графини она увидела женщину, чьи глаза горели странным внутренним огнем, а поза, даже сидя в кровати, излучала неожиданную собранность.
«Доброе утро, Ваше Сиятельство!» – прошептала служанка, ставя поднос. «Вы… вы сегодня…» – Она не находила слов.
«Доброе утро, Жизель», – Елена улыбнулась, и это было почти естественно, лишь легкая бледность выдавала слабость. – «Я сегодня чувствую себя… готовой. Неделя прошла. Сегодня мы собираемся. Завтра на рассвете – выезжаем в поместье».
Слова повисли в воздухе, как вызов. Жизель вскинула руки, словно отгоняя саму мысль.
«Завтра?! Но, Ваше Сиятельство! Доктор же говорил! Месье Бернар считает, что еще рано! Вы же едва ходите! А дорога…» – Голос служанки дрожал от ужаса.
«Я хожу, Жизель», – Елена перебила ее мягко, но твердо. – «И буду ходить еще лучше. Сегодня. Помоги мне встать. Я хочу пройтись по комнате. Сама».
Скрепя сердце, бормоча молитвы под нос, Жизель подошла. Она осторожно помогла госпоже подняться, готовая в любой момент подхватить. Елена встала, опираясь на служанку. Головокружение накатило волной, комната поплыла. Она закрыла глаза, вдохнула глубоко, сжала пальцы Жизель. «Стой. Держись». Когда она открыла глаза, мир снова обрел четкость. Она сделала шаг. Потом другой. Мышцы ног дрожали от непривычной нагрузки, дыхание сбилось. Но она прошла от кровати к окну. Пять шагов. Победа.
«Видишь?» – Елена выдохнула, позволяя усадить себя в кресло у окна. – «Я могу. Мы едем завтра. Пожалуйста, начни сборы».
Жизель, все еще бледная, кивнула. Спорить с графиней в таком настроении было бесполезно. Но страх за нее читался в каждом движении.
Доктор, явившийся на осмотр, возмутился куда громче.
«Ваше Сиятельство, это чистейшее безрассудство!» – Он тряс головой, щупая пульс, который был учащенным и слабым. – «Мышечный тонус никуда не годится! Бледность! Очевидное истощение! Малейшая тряска, сквозняк – и воспаление легких, рецидив сотрясения, лихорадка гарантированы! Еще минимум три дня покоя! Четыре!» – Он почти умолял.
Елена слушала его, глядя в окно на двор, где мелькала фигура Бернара, осматривающего новую карету – добротную, но без гербов, запряженную парой крепких гнедых. Разум подсказывал: доктор прав. Тело было слабым, как у новорожденного котенка. Но под этой рациональной мыслью клокотало другое, иррациональное и куда более сильное – предчувствие. Смутное, необъяснимое, но неотступное чувство надвигающейся беды. Оно висело в воздухе этой комнаты, этой гостиницы, этого места рядом с могилой Гаспара. Оно шептало: «Уходи. Сейчас. Пока не поздно». Она не могла объяснить это Жизель, доктору или Бернару. Они подумали бы, что она сошла с ума от горя. Но она верила этому внутреннему голосу.