«Благодарю за вашу заботу, месье», – сказала она, поворачиваясь к доктору. Голос ее был ровным, но в глубине глаз, если приглядеться, мерцала тревога. – «Я ценю ваши опасения. Но мое решение окончательно. Мы выезжаем завтра на рассвете. Прошу вас подготовить необходимые лекарства и дать инструкции Жизель на дорогу. Если ваши дела позволяют, ваше сопровождение будет очень кстати».
Доктор замер, пораженный ее непоколебимостью. Он ожидал слез, истерики, но не этой холодной, вежливой настойчивости, не оставляющей места для спора. Он покраснел, поклонился.
«Как… как прикажете, Ваше Сиятельство. Я… подготовлю все. И буду сопровождать вас». – В его тоне слышалась обреченность и страх за свою репутацию.
Месье Бернар, войдя с докладом о полной готовности кареты и эскорта из двух вооруженных всадников (нанятых на всякий случай), сразу отметил перемену в графине. Его острый взгляд оценил ее бледность, неестественную худобу, проступавшую даже сквозь складки ночной рубашки, легкую дрожь в руках, когда она взяла кружку с бульоном. Она напоминала изящную фарфоровую статуэтку, которую мог разбить любой неосторожный толчок. Но в ее глазах горел огонь решимости, которого не было прежде.
«Ваше Сиятельство», – он поклонился. – «Все готово к завтрашнему отъезду. Но… позвольте высказать опасение. Вы очень ослабели за эту неделю. Дорога, даже в самой мягкой карете, будет испытанием».
Елена отпила глоток бульона, стараясь скрыть отсутствие аппетита. Тревога сжимала желудок.
«Я знаю, месье Бернар», – ответила она, встречая его взгляд. – «Я не обольщаюсь насчет своего состояния. Но я также знаю, что задержка здесь чревата… другими рисками». – Она не стала уточнять, какими. – «Мне необходимо быть в своем поместье. Как можно скорее. Поверьте, это не прихоть».
Бернар внимательно смотрел на нее. Он видел не только физическую немощь, но и ту самую стальную волю, что проявилась на погребении. И еще – ту самую тень, что мелькнула в глазах при разговоре с доктором. Глубокую, необъяснимую тревогу. Он кивнул, его лицо осталось непроницаемым, но в глазах промелькнуло понимание.
«Хорошо, Ваше Сиятельство. Мы сделаем все возможное. Частые остановки для отдыха. Подушки, одеяла, лекарства под рукой. Жизель будет с вами неотлучно. Мы выедем на рассвете».
«Благодарю вас, месье Бернар», – Елена почувствовала волну облегчения. Он не стал допытываться. Он просто принял ее решение и взялся обеспечить его выполнение. – «Я полностью полагаюсь на вас».
С этого момента комната превратилась в арену деятельных сборов. Жизель, смирившись, упаковывала вещи с лихорадочной скоростью. Елена отказалась сидеть сложа руки. Она медленно, преодолевая головокружение и слабость, передвигалась по комнате. Она сама складывала в небольшой саквояж свои немногочисленные личные вещи – книгу молитв, зеркальце, шкатулку с туалетными принадлежностями. Она пробовала сама застегнуть пряжку на туфле (безуспешно, руки дрожали, но попытка была!). Каждое самостоятельное движение было маленькой победой над немощью, подтверждением ее права на этот отъезд.
К вечеру комната опустела. Вещи были вынесены в карету. Остались только кровать да ужин – легкий бульон и подсушенный хлеб. Бернар заглянул с последними распоряжениями. Его взгляд снова задержался на ее тонкой шее, острых ключицах, проступавших сквозь ткань ночнушки.
«Ваше Сиятельство, вы почти ничего не ели весь день», – заметил он мягко, но настойчиво. – «Силы нужны для дороги. Организм требует подкрепления».
Елена отмахнулась, отодвигая тарелку с почти нетронутым бульоном. Чувство тревоги сводило желудок в узел.
«Аппетит вернется в дороге, месье Бернар. Свежий воздух, движение… А сейчас бульон – достаточно. Я чувствую себя крепче, чем вчера. К завтрашнему утру буду совсем здорова». – Она старалась говорить уверенно, но голос звучал чуть хрипловато.
Бернар не стал настаивать. Он видел, как тени под ее глазами стали еще глубже, как пальцы бессознательно теребили край одеяла. Он поклонился и пожелал спокойной ночи. Жизель помогла госпоже подготовиться ко сну, ее движения были нервными, быстрыми.
«Постарайтесь уснуть, Ваше Сиятельство», – умоляюще прошептала она, гася свечи. – «Рассвет будет ранним… Доктор оставил капли, если…»
«Я усну, Жизель, не беспокойся», – ответила Елена, укрываясь. Но как только дверь закрылась, чувство тревоги, сдерживаемое весь день деятельностью, нахлынуло с новой, удушающей силой. Оно заполнило темную комнату, тяжелое, липкое, не имеющее формы, но ощутимое, как давление перед грозой. «Что-то не так. Что-то приближается». Предчувствие беды сжимало горло. Она ворочалась, пытаясь найти удобное положение, отгоняя мрачные мысли. Поместье… Безопасность… Но тревога не уходила, она лишь росла, пропитывая собой каждую мысль.
Сон, когда он наконец пришел, был не убежищем, а ловушкой.
Она стояла посреди бескрайнего, абсолютно черного поля. Ни звука, ни света. Только пугающая тишина и ощущение полного одиночества. И вдруг – шевеление в темноте у ног. Холодное, скользкое прикосновение обвило лодыжку. Змея. Блестящая чешуя сливалась с мраком, видны были только узкие, желтые, бездушные глаза. Еще одна обвила бедро. Третья – талию. Они выползали из тьмы со всех сторон, бесшумные, неотвратимые. Она пыталась кричать, но голос пропал. Двигаться – ноги стали ватными. Холодные кольца сжимались, ползли вверх, обвивая руки, грудь. Холод проникал внутрь, леденил душу. Самая большая змея поднялась перед ее лицом, ее мерзкая пасть распахнулась… и обвила ее шею, сжимаясь с нечеловеческой силой. Она задыхалась, хрипя, борясь в панике, но петля лишь затягивалась туже…
Елена проснулась с резким, беззвучным вдохом. Она сидела на кровати, вся в холодном, липком поту. Сердце бешено колотилось, ударяя в ребра, как птица в клетке. Горло болело, будто и вправду сжимала его змеиная петля. Темнота комнаты казалась враждебной, насыщенной невидимыми угрозами. Чувство надвигающейся беды достигло апогея, стало почти осязаемым. Оно висело в воздухе, густое и зловещее. Скоро. Что-то случится. Скоро.
Она обхватила колени руками, стараясь унять дрожь и подавить подступающую панику. Завтра. Утром. Карета. Движение. Надо дожить до утра. Надо уехать. Уйти от этой тени, от этого места, от этого давящего предчувствия. Надежда на поместье померкла перед лицом этого леденящего ужаса. Но назад пути не было. Она была загнана в угол собственной интуицией и необходимостью действовать.
Она осталась сидеть так, прислушиваясь к стуку собственного сердца и к пугающей тишине за дверью, ожидая не рассвета, а начала бегства от невидимого, но неумолимо приближающегося кошмара.
Глава 12. Ловушка захлопнулась
Рассвет застал Елену не в постели, а сидящей на краю кровати, закутавшейся в одеяло. Ночь прошла в мучительном бодрствовании, прерываемом лишь короткими, тревожными дремотами, где снова мерещились скользкие тени и давящая тяжесть. Она чувствовала себя выжатой, как тряпка, – вареной креветкой, лишенной сил и цвета. Голова гудела от недосыпа, каждое движение требовало невероятных усилий. Но страх, кристально ясный и острый, как лезвие, гнал её вперед. Надо уезжать. Сейчас.