«Месье Филипп! Нет!» – вскрикнула Елена, чувствуя, как на нее обрушивается взгляд Клеманс, острый, как кинжал.
«Тише, тише, невестка», – прошептал он ей на ухо, его губы почти коснулись ее виска. – «Ты едва стоишь. Позволь мне помочь».
Он пронес ее мимо окаменевшей от ярости Клеманс, через огромные резные двери, по холодным, выложенным мрамором сланцам холла, мимо выстроившихся слуг, и вверх по широкой парадной лестнице. Елена закрыла глаза, сгорая от стыда и унижения. Она чувствовала на себе взгляды слуг, ощущала ледяное дыхание ненависти от Клеманс, которое, казалось, преследовало их по пятам. И всюду – властные, не отпускающие руки Филиппа.
Он отнес ее в просторную, роскошно обставленную, но холодную комнату на втором этаже. Осторожно, с преувеличенной нежностью, уложил на огромную кровать с балдахином.
«Вот твои покои», – сказал он, поправляя складки ее платья. – «Все, что нужно, будет доставлено». – Он наклонился, и его ладонь, крупная и теплая, скользнула по ее щеке, задержавшись на мгновение. Елена замерла, не смея пошевелиться, чувствуя, как ее сердце замирает от отвращения. – «Теперь ты дома, Елена. Под моей защитой. Я окружу тебя такой заботой, что ты быстро поправишься. Очень быстро». – Его взгляд снова обещал то, чего она боялась больше всего. – «Отдыхай».
Он выпрямился, еще раз окинул ее оценивающим взглядом, и вышел, тихо закрыв дверь.
Елена лежала, не двигаясь, пытаясь перевести дух, отогнать тошноту, поднимающуюся от его прикосновения. Она слышала его шаги, затихающие в коридоре. А потом – другие шаги. Тяжелые, гневные. Проходящие мимо ее двери. Клеманс.
Практически сразу после этого дверь отворилась, и в комнату влетели две служанки с кувшинами горячей воды и тазом для умывания. Их лица были бесстрастны, взгляды опущены. Они не сказали ни слова, лишь быстро наполнили таз и поставили кувшины у очага, который уже начал растапливать другой слуга.
«Жизель», – позвала Елена слабым голосом, когда служанки ушли. – «Помоги мне… помыться. И…» – она сжала пальцы простыни, – «…останься со мной сегодня ночью. Пожалуйста. Спи здесь».
Жизель, чье лицо тоже было бледным от пережитого унижения для госпожи и собственного страха, кивнула, сдерживая слезы.
«Конечно, Ваше Сиятельство. Сейчас, помогу вам». – Она подошла к кровати, ее руки дрожали. – «Ничего… ничего, Ваше Сиятельство. Мы… мы здесь…» – Она не знала, что сказать. «Безопасны»? Это было бы ложью. В этих холодных, роскошных стенах, под взглядом Филиппа и ненавидящей Клеманс, безопасность казалась самой недостижимой вещью на свете.
Елена позволила Жизель помочь ей снять дорожное платье. Горячая вода смыла дорожную пыль, но не смогла смыть ощущения грязного прикосновения Филиппа и ледяной ненависти Клеманс. Она чувствовала себя не чище, а лишь более уязвимой. Запертой в золотой клетке с двумя хищниками. И тиканье часов в ее новой комнате звучало, как отсчет времени до новой беды.
Глава 14. Птица в Золоченой Клетке
Неделя в замке Филиппа де Вольтера пролетела для Елены в каком-то кошмарном, ритуализированном полусне. Каждый день был похож на предыдущий, выстроенный с безупречной точностью тюремщика, наслаждающегося своей властью.
Утро начиналось с визита доктора. Трижды в день он заходил в ее роскошную, но холодную комнату, щупал пульс, слушал дыхание, качал головой над ее бледностью, но констатировал улучшение: «Силы возвращаются, Ваше Сиятельство. Постепенно. Главное – покой и питание». Елена кивала, не глядя на него. Покой здесь был иллюзией.
Завтрак и обед она принимала в своей комнате, в компании Жизель. Еда была изысканной, вкусной – нежные бульоны, паштеты, фрукты, легкие десерты. Но Елена ела без аппетита, механически, словно выполняя обязанность. Каждый кусок казался ей подачкой тюремного надзирателя. Жизель сидела рядом, тихая и напуганная, ее попытки разговорить госпожу разбивались о каменную стену отчаяния и постоянной настороженности.
А затем приходил он. После обеда, точно по часам, дверь открывалась без стука, и в комнате появлялся Филипп. Его присутствие сразу наполняло пространство тяжелой, удушающей энергией.
«Время подышать свежим воздухом, невестка», – объявлял он с той же сладковато-угрожающей галантностью. И, не дожидаясь ответа, подходил и подхватывал ее на руки.
Елена протестовала каждый раз. Сначала громко, потом все тише, понимая бесполезность. Ее тело напрягалось, как струна, в его руках. Он нес ее по холодным коридорам, мимо бесстрастных слуг, вниз по лестнице, в небольшой, тщательно ухоженный садик за замком. Там ее ждало одно и то же кресло с мягкими подушками, поставленное рядом с его стулом.
«Садитесь, дорогая», – он опускал ее в кресло, но его руки задерживались на ее плечах дольше необходимого. – «Тридцать минут солнца и воздуха – лучшее лекарство». Затем он садился рядом, слишком близко. Его колено почти касалось ее ноги.
И начиналось. Он вел пустые, изысканные разговоры. О погоде. О новостях из Парижа, до которых ему, видимо, не было дела. О сплетнях, которые он считал достойными ее ушей. Его голос был ровным, приятным, но глаза не отрывались от ее лица, ловя каждую реакцию, каждую непроизвольную дрожь. Иногда он настойчиво предлагал ей сесть к нему на колени – «чтобы было теплее» или «для лучшего обзора». Елена каждый раз отказывалась, съеживаясь в кресле, как будто пытаясь стать невидимой. Он не настаивал открыто, лишь вздыхал с преувеличенной печалью: «Как ты упряма, моя Елена. Но я научу тебя доверять мне». Эти тридцать минут были для нее вечностью под пристальным, пожирающим взглядом.
Она знала, что за одним из высоких окон замка за ними наблюдает Клеманс. Она чувствовала на себе ледяные иглы ее ненависти даже сквозь стены. Эта ненависть, по крайней мере, была искренней, в отличие от слащавой маски Филиппа.
Еще одним проявлением его «заботы» стали платья. Однажды утром в комнату внесли несколько коробок. Внутри лежали платья из самого дорогого черного бархата и шелка. Безупречного покроя, с тончайшими кружевами и вышивкой. Но это не были платья для глубокого траура. Они были слишком роскошными, слишком подчеркивающими линии тела, слишком... соблазнительными. Филипп явился лично, чтобы наблюдать, как она их разглядывает.
«Тебе нужно выглядеть достойно своего положения, Елена», – пояснил он, его пальцы скользнули по бархату. – «Гаспар хотел бы видеть тебя прекрасной. А я... я не потерплю, чтобы ты ходила в чем-то поношенном или простом». В тот же день Жизель, со слезами на глазах, сообщила, что все старые, скромные траурные платья Елены «случайно испортились» – якобы моль или их неправильно почистили. Выбора не оставалось. Елена была вынуждена облачаться в эти роскошные саваны, чувствуя себя еще более выставленной напоказ и уязвимой. Каждое платье было символом его контроля.
Ужины оставались самой тяжелой частью дня. Они проходили в огромной, холодной столовой. Елена, Филипп, Клеманс. Филипп вел себя с женой с ледяной вежливостью, отвечая на ее редкие реплики односложно или вовсе игнорируя. Зато к Елене он обращался с преувеличенным теплом, наполнял ее бокал, накладывал лучшие куски на ее тарелку, ловил ее взгляд, стараясь заставить улыбнуться. Его внимание было тяжелым, удушающим одеялом. Клеманс сидела, выпрямившись, как статуя, ее лицо было маской, но глаза горели немым бешенством, направленным исключительно на Елену. Атмосфера за столом была ядовитой.