«Месье Филипп де Вольтер», – произнесла она четко, ледяным тоном, который заставил Клеманс на мгновение отступить, – «мне и даром не сдался. Поверьте, мадам, если бы от меня хоть что-то зависело, я бы уже давно покинула эти стены и вычеркнула ваши имена из списка своих родственников навсегда. Единственное, что связывает меня с вашим мужем – это его навязчивое и нежеланное внимание, от которого я мечтаю избавиться. Ваши семейные проблемы меня не касаются. Разбирайтесь с ними без меня».
Клеманс замерла, ее рот приоткрылся от изумления. Она явно не ожидала такого прямого и жесткого ответа. Ненависть в ее глазах смешалась с недоверием и… растерянностью. Она хотела что-то сказать, ядовитое, колкое, но слова застряли в горле. Она лишь фыркнула, презрительно отвернулась и быстрыми шагами скрылась в полумраке холла.
Елена вздохнула, чувствуя, как дрожь от адреналина проходит по телу. Она сказала правду. Это было… освобождающе.
Ужин, однако, вернул все на круги своя. Филипп присутствовал. Он был необычайно мрачен и молчалив. Его обычная галантность куда-то испарилась. Он почти не касался еды, лишь машинально вращал бокал с вином в руке. Но его взгляд… Его взгляд постоянно возвращался к Елене. И в этом взгляде было что-то новое, тревожное. Не привычное хищное обладание, а скорее… расчет. Глубокая, сосредоточенная мысль. И что-то еще – тень сомнения? Раздражения? Он смотрел на нее так, будто разгадывал сложную шахматную задачу, где она была ключевой фигурой. Будто чувствовал, что его мышка не просто дрожит в углу, а… может попытаться убежать. Елена опускала глаза, стараясь не встречаться с ним взглядом. Спрашивать о причине его настроения она не стала – не хотела лишнего внимания.
Разговор за столом свелся к минимуму. Клеманс сидела, опустив глаза, ее лицо было каменным после дневной стычки. Молчание прервал сам Филипп, обращаясь к жене, но глядя куда-то поверх ее головы:
«Клеманс, распорядись подготовить Голубую комнату. Мать приедет завтра утром».
Клеманс вздрогнула, кивнула, не глядя на него.
«Нотариус», – продолжил Филипп, его голос был ровным, но в нем слышалась какая-то напряженность, – «будет к концу недели. Все документы должны быть готовы».
И снова его взгляд устремился на Елену. Долгий, пронизывающий, полный того же странного расчета. Будто он взвешивал ее, оценивал, принимая в своей голове какое-то важное решение, связанное с ее присутствием здесь, с приездом матери, с нотариусом. Этот взгляд был почти страшнее его привычных домогательств – он был непредсказуем.
Ужин закончился в тягостной тишине. К всеобщему удивлению (и, вероятно, облегчению Елены), Филипп не стал ни провожать ее, ни пытаться уложить. Он лишь коротко кивнул, когда она встала, и погрузился обратно в свои мрачные размышления, уставившись в бокал.
Елена почти бегом, насколько позволяли силы, поднялась в свою комнату. Заперев дверь, она прислонилась к ней спиной, глубоко дыша. Тишина. Ни Филиппа, ни его прикосновений, ни его сладковато-угрожающего голоса. Только Жизель, которая молча помогала ей приготовиться ко сну.
Она легла в огромную кровать. Комната, обычно казавшаяся холодной и враждебной, сегодня ощущалась как убежище. Мрачность Филиппа, его странный взгляд, предстоящий приезд свекрови – все это отступило на второй план перед глотком свободы днем и возможностью просто побыть одной. Она чувствовала усталость, но это была чистая, физическая усталость, без привычной примеси страха и отвращения.
Сон нашел ее быстро и неожиданно. Он был глубоким, спокойным, без кошмаров. Впервые за долгое время она спала без содроганий, без ощущения грязных прикосновений, без давящей тени Филиппа. Она просто спала, набираясь сил в этом коротком, хрупком затишье. Не зная, что оно – лишь передышка перед новой бурей, имя которой было Мать Филиппа де Вольтера, а на горизонте уже маячил призрак нотариуса и неведомое решение, которое созревало в голове ее мучителя.
Глава 16. Змеиное Гнездо
Приезд Матери, Анжелики де Вольтер, всколыхнул и без того токсичную атмосферу замка, как ураган. Она въехала в сопровождении целого обоза багажа и двух камеристок, ведя себя как истинная владычица этих мест. Анжелика была высокой, статной женщиной, с острыми чертами лица, когда-то, вероятно, красивыми, а теперь застывшими в вечной маске надменности и недовольства. Ее темные глаза, столь похожие на глаза Филиппа, метали молнии презрения на все вокруг, но особенно – на двух невесток.
Филипп для неё тут же превратился в «сыночку-корзиночку». Ее лицо смягчалось, когда она смотрела на него, в голосе появлялись нотки сюсюкающей нежности, совершенно не сочетающиеся с ее суровой внешностью. Она целовала его в щеку, поправляла несуществующую пылинку на его камзоле, осыпала комплиментами. Клеманс и Елена же удостаивались лишь ледяных кивков и оценивающих взглядов, полных нескрываемого осуждения.
Однако, когда Анжелика заметила, как Филипп, приветствуя Елену, задержал ее руку в своей дольше приличия, а его взгляд скользнул по ее фигуре в новом черном платье с привычной оценкой, на лице свекрови мелькнуло… удовлетворение. Она едва заметно кивнула, будто одобряя выбор сына. Это было страшнее открытой ненависти – словно Елену одобрили как удачную покупку или ценный трофей.
Практически сразу после формальностей Филипп увел мать в свой кабинет, плотно закрыв дверь. Клеманс и Елена, по недвусмысленному указанию Анжелики («Девочки, посидите вместе, чайку попейте, пока мы с Филиппом поговорим»), оказались запертыми в малой гостиной с роскошным сервизом и невыносимой тишиной.
Они сидели молча, избегая взглядов. Клеманс нервно перебирала складки платья, Елена смотрела в окно, пытаясь не думать о том, что происходит за дубовой дверью кабинета. И вдруг – сквозь толстое дерево донесся резкий, громкий голос Анжелики:
«ЧТО?! ... Но это же...» – Пауза. Потом голос стал отчетливее, полным жесткого одобрения: – «...Ты правильно поступаешь, сын! Абсолютно правильно!»
Елена замерла. Ледяная волна страха прокатилась по спине. Сердце бешено заколотилось. Она чувствовала, как воздух в гостиной сгущается от невысказанной угрозы. Идет заговор. Против нее.
Она украдкой взглянула на Клеманс. Та тоже застыла, прислушиваясь. Но на ее лице не было страха, лишь сосредоточенная ненависть. Ее глаза сузились, как у хищницы, перебегая с Елены на дверь кабинета и обратно. Она что-то знала? Или просто радовалась, что удар может прийтись не по ней? Она не проронила ни слова.
Через полчаса дверь кабинета открылась. Вышла Анжелика, сияющая холодным торжеством. Филипп следовал за ней, его лицо было удовлетворенно-спокойным, взгляд скользнул по Елене – быстрый, оценивающий, подтверждающий ее худшие опасения.
«Ну что, девочки», – Анжелика сложила руки на груди, окидывая их властным взглядом, – «теперь, когда я здесь, в доме наведем порядок. С завтрашнего дня все завтраки, обеды, ужины, чаепития и даже прогулки – строго семейные. В полном составе». Она подчеркнула каждое слово. – «Это укрепляет семейные узы. И никто», ее взгляд остановился на Елене, – «не вправе отказаться. Понятно?»
Ужин в тот вечер был испытанием на прочность. Анжелика, восседая во главе стола, разливалась как соловей. Она рассказывала «забавные» истории о парижских ловеласах своей молодости, об их коварстве и обаянии.