Она попыталась следовать, но тело было скованным, движения – резкими и угловатыми. Она спотыкалась о его ноги, ее руки дрожали в его железной хватке. Каждое прикосновение его ладоней, скользивших по ее спине, бедрам, было словно прикосновение гадюки – холодное и вызывающее тошноту. Она чувствовала, как его пальцы «поправляли» ее осанку, намеренно задерживаясь слишком низко, сжимая бок так, что оставались синяки, или скользя по ребрам к краю груди, едва не касаясь ее под платьем.
«Ох, моя прелестная графиня,» – он усмехнулся, не отпуская ее, его бедра навязчиво прижимались к ней в такт. – «Твоя грация пока больше напоминает породистого жеребца на выездке, чем светскую даму. Но не волнуйся. Я научу тебя летать.» Его взгляд скользнул в сторону Клеманс, неподвижно сидящей в кресле. – «В отличие от некоторых, ты обладаешь… податливой пластикой. Гибкость – дар. Я вылеплю из тебя настоящую богиню танца.» Пальцы его впились в ее талию сильнее, прижимая к себе так, что она почувствовала всю длину его возбужденного тела и жесткую ткань камзола. Его губы почти коснулись ее шеи. – «Сейчас. Плавнее. Представь, что ты плывешь… по моим рукам.»
Она ненавидела его. Ненавидела эти прикосновения, этот голос, эти унизительные сравнения, этот намек на ее превосходство над Клеманс, который лишь подливал масла в огонь ненависти невестки. Но она была в ловушке. Отказаться? Анжелика уже установила железное правило: семейные занятия обязательны. И Филипп наслаждался своей властью, каждым ее содроганием, каждым подавленным стоном.
Три дня. Три дня ада. Уроки повторялись ежедневно. И если в первый день Филипп лишь «случайно» прижимал ее слишком близко, то на второй границы стерлись окончательно. Его руки, якобы поправляющие положение, скользили слишком низко по спине, задерживались на бедрах, сжимали ягодицы под предлогом «постановки корпуса». Он кружил ее в танце, и в момент поворота его ладонь «нечаянно» с силой прижималась к груди, заставляя ее вздрагивать от отвращения и боли. «Ой, прости, неловко вышло,» – бросал он с фальшивой невинностью, но в его глазах горел торжествующий огонь.
«Вот так, лучше!» – он мог похвалить, когда у нее действительно получалось сделать плавное движение, и надо было отдать ему должное – его умение вести, чувствовать ритм и объяснять па было безупречным. Но похвала тонула в его наглости. Он наклонялся, его губы почти касались ее виска, и он вдыхал аромат ее волос долгим, чувственным вдохом, словно пробуя дорогое вино. «Запах страха и ненависти… возбуждает,» – шептал он так, чтобы слышала только она.
«Божественно,» – добавлял он громче, и его дыхание обжигало кожу, оставляя ощущение грязного пятна.
На третий день он перешел все границы. Завершая сложное па, он резко притянул ее к себе так, что она вскрикнула. Ее грудь с силой прижалась к его камзолу. Он замер, его темные глаза, полные неприкрытого вожделения, утонули в вырезе ее платья. Затем, не отрывая взгляда, он наклонил голову. Его губы коснулись нежной кожи в ложбинке между грудями. Она почувствовала горячее, влажное прикосновение его языка, скользнувшего по коже, как змея. Мимолетное, но омерзительно интимное, оставляющее ощущение липкой гадливости, которую хотелось содрать с кожи.
Елена отшатнулась как от удара, лицо пылало от стыда и гнева. В горле стоял ком тошноты.
«Вы с ума сошли!» – вырвалось у нее, голос дрожал от ярости и унижения.
Филипп только усмехнулся, его глаза блестели от удовольствия и победы. «Просто порыв восхищения, моя ненаглядная. Ты становишься… неотразимой. Такая гибкость, такая… отзывчивость тела,» – он намеренно повысил голос, бросая взгляд на Клеманс. Он ловил каждую ее реакцию, как кот – игрушку, наслаждаясь и ее страданием, и зеленой яростью в глазах жены.
Анжелика, восседающая в кресле как судья на представлении, лишь одобрительно кивнула, попивая чай. «Сын проявляет такое усердие в заботе о твоем образовании, невестка,» – прокомментировала она сухо. «Цени это. Не у всех вдов есть такой… всесторонне внимательный опекун.»
Клеманс, сидевшая рядом, не сказала ни слова. Но ее пальцы впились в подлокотники кресла до побеления костяшек. Ее взгляд, устремленный на Елену, был уже не просто ненавистным. В нем горело холодное, расчетливое безумие. Каждый поцелуй, каждый непристойный жест Филиппа в сторону невестки был ножом, вонзаемым в ее гордость и брак. Каждое его слово о гибкости Елены, о ее податливости – было плевком в ее сторону, напоминанием о том, что она больше не может вызывать в муже такого дикого, животного вожделения.
Вечером, во время «семейного» чаепития в малой гостиной, атмосфера была наэлектризованной, как перед грозой. Филипп был доволен собой, Анжелика благоволила к сыну, Елена сидела, опустив глаза, яростно потирая ложбинку между грудями платком, пытаясь стереть с кожи омерзительную память о его языке, о его дыхании. В горле все еще стоял горький привкус унижения. Клеманс же была неестественно спокойна, почти безжизненна. Она разливала чай из изящного фарфорового сервиза с ледяной точностью автомата. Когда она подала чашку Елене, ее рука не дрогнула. Но в глазах, мелькнувших при этом, было что-то… окончательное и бездонно пустое.
Елена машинально поднесла чашку к губам, желая лишь смыть горечь позора. Чай был ароматным, с легкими нотками бергамота. Она сделала глоток. Ничего необычного. Второй глоток. И вдруг… резкий, химически-горький привкус, пробивающийся сквозь бергамот. Легкая тошнота переросла в спазм. Она отставила чашку, почувствовав внезапную, накатывающую волну слабости. Темные пятна поплыли перед глазами.
«Что-то не так, невестка?» – спросила Анжелика, ее голос звучал отстраненно, но в нем уже мелькнула тревога.
Елена попыталась ответить, но язык заплетался, стал непослушным, ватным. В ушах зазвенело, нарастая до оглушительного гула. Комната начала кружиться и плыть перед глазами, мебель сливалась в темные пятна. Она увидела, как Филипп резко вскочил со своего места. Его лицо, всегда такое уверенное и надменное, исказилось подлинным, первобытным ужасом. Он бросился к ней:
«Елена?! Что с тобой?! Что ты сделала?!» – этот крик, полный ярости и страха, был обращен к Клеманс.
За ним метнулась Анжелика, ее надменность сменилась паникой:
«Филипп! Что происходит?! Клеманс!»
Елена попыталась подняться, но ноги стали ватными, не слушались. Она оглянулась, ища опору, и ее затуманивающийся взгляд упал на Клеманс. Та сидела неподвижно, чашка в ее руках была цела. И на ее губах играла злорадная, торжествующая улыбка. Улыбка человека, который наконец-то сорвал маску и нанес удар. Улыбка, полная ледяной ненависти и абсолютной победы. Улыбка мщения за каждое унижение, за каждое сравнение не в ее пользу.
Это было последнее, что увидела Елена. Темнота нахлынула стремительно, как черный, удушающий прилив. Она не почувствовала удара о пол, не услышала отчаянных, нечеловеческих криков Филиппа и воплей Анжелики. Она погрузилась в бездну, унося с собой образ дикого страха в глазах мучителя и застывшей, ядовитой усмешки его жены. Танго закончилось. Началось что-то гораздо более страшное.