Он вышел, оставив за собой шлейф его уверенности и дорогого одеколона. Вскоре пришел врач, бегло осмотрел ее, пробормотал что-то о прогрессе и удалился. Потом появилась Мари. Худая, бледная, с тарелкой овсяной каши. Она, как заведенная, взяла маленькую ложку, зачерпнула капельку и поднесла ко рту.
«Нет!» – вырвалось у Елены, инстинктивно. – «Мари, не надо! Перестань!»
Девочка вздрогнула, опустив ложку. Ее большие глаза смотрели на Елену с испугом и... странной решимостью.
«Но, Ваше Сиятельство...» – прошептала она. – «Я должна. Месье граф... он платит. За каждую пробу..». – Она назвала сумму, баснословную для крестьянской семьи. – «...целый золотой луидор. Каждый раз. Теперь мои братья и сестры... родители... они никогда не будут голодать. Никогда». – Она снова поднесла ложку ко рту и проглотила каплю каши. Потом поставила тарелку перед Еленой. – «Пожалуйста, кушайте, Ваше Сиятельство».
Елена смотрела на кашу, потом на худенькую фигурку Мари, готовую умереть за золотую монету. Комок встал в горле. Глаза застилали слезы горечи и беспомощности. Она взяла ложку. Рука дрожала. Каждая ложка каши, которую она отправляла в рот, казалась грязной, купленной ценой риска детской жизни. Она ела, едва сдерживая рыдания, чувствуя, как внутри все переворачивается от отвращения к происходящему.
Дверь открылась. Филипп вернулся. В руках он держал аккуратно свернутый пергамент с сургучной печатью. Он сиял.
«Вот, милая. Читай. Все четко и ясно».
Елена, отодвинув тарелку с ненавистной кашей, дрожащими руками развернула документ. Ее глаза бегали по выведенным каллиграфическим почерком строкам. И там, в середине текста, она нашла их: слова о том, что Гаспар де Вольтер, движимый заботой о своей любимой супруге Елене, временно передает все права опеки над ее личностью и управление ее вдовьей долей своему старшему и достопочтенному брату, Филиппу де Вольтер, «ибо уверен, что лишь он, Филипп, сможет наилучшим образом устроить ее дальнейшую жизнь и обеспечить ей достойное будущее».
Каждая буква жгла глаза. Это была ловушка, расставленная с могилы любящим мужем, который и представить не мог, в какие руки он отдает свою Елену. Или... Филипп нашел способ «правильно» истолковать волю? Неважно. Документ был здесь. Он был законен. Он отдавал ее Филиппу.
«Ну что?» – Филипп наклонился, его губы снова коснулись ее губ в быстром, властном поцелуе. – «Теперь все ясно? Не расстраивайся. Скоро ты будешь моей женой. И я сделаю все, чтобы ты забыла Гаспара и была счастлива. Обещаю».
Елена не чувствовала его поцелуя. Она не слышала его слов. Ее пальцы разжались. Пергамент с печатью Гаспара, ее мужа, ее спасителя и ее тюремщика с того света, медленно соскользнул с ее колен и упал на пол с глухим шуршанием. Звук падения завещания был похож на хлопанье дверью тюремной камеры.
Она сидела, уставившись в пустоту. Шок сменился леденящим, всепоглощающим осознанием. Все кончено. Ловушка захлопнулась навсегда. Гаспар, сам того не ведая или обманутый, передал ее в руки монстра. Филипп выиграл. Юридически. Морально. Физически. Выхода не было. Ни малейшего просвета. Ни единой щели в этой золотой, роскошной, невыносимой клетке. Это было фиаско. Полное и безоговорочное.
Глава 20. Призрак в Золоченых Стенах
Завещание. Оно лежало теперь на её туалетном столике, развернутое, как вечный укор, как кандалы, отлитые из пергамента и сургучной печати. Каждое слово, каждую извилину чернил, каждую лживую фразу о «достойном будущем» и «наилучшем устройстве». Она могла бы процитировать его во сне. Если бы сон приносил забвение.
Но сон не приносил ничего, кроме новой формы плена. Каждую ночь Филипп приходил. Каждую ночь он укладывался рядом с ней в широкой постели. Иногда он просто спал, его тяжелая рука лежала на ее талии или бедре, властная и неоспоримая. Иногда он прижимался, его губы искали ее шею, плечо, губы. Он говорил шепотом о скорой свадьбе, о счастье, которое он ей подарит, о том, как она будет блистать как его жена. Он позволял себе ласки, но пока сдерживался, сознательно оттягивая момент окончательного обладания – как охотник, растягивающий удовольствие от игры с загнанной дичью. Она не сопротивлялась. Она не отвечала. Она просто терпела. Реалии XVIII века висели над ней тяжелее балдахина кровати. Женщина, особенно вдова под опекой, не имела слова. Ее тело не принадлежало ей. Оно было частью имущества, переданного Филиппу волей покойного мужа. Сопротивляться было бесполезно. Филипп не отдаст свою игрушку.
Поэтому она лежала. Неподвижная. Холодная изнутри. Призрак в собственном теле. Она позволяла его прикосновениям скользить по коже, как скользит вода по камню, не оставляя следа. Она позволяла его губам касаться своих, оставаясь безжизненной, как кукла, отчего он лишь глубже погружался в иллюзию ее покорности. Внутри же бушевала тихая буря стыда, отвращения и бессильной ярости. Каждую ночь она умирала немного больше. Каждое его прикосновение – грубое, требовательное, лишенное всякой нежности – заставляло ее кожу сжиматься, а душу сжиматься еще сильнее. В эти мгновения, сквозь ледяную пелену отчаяния, прорывалось одно лишь воспоминание: руки Лео. Руки, которые в ту единственную ночь касались ее так, будто открывали святыню. Которые были тверды и нежны одновременно, лаская, исследуя, восхищаясь. Руки, заставившие ее почувствовать себя не вещью, а любимой. Хотя бы на миг. Хотя бы в обмане. Этот контраст был новой пыткой.
Дни сливались в монотонную, выхолощенную череду ритуалов. Завтрак. Обед. Ужин. Мари – вечный, жуткий ангел-хранитель с ложкой в руке. Каждый раз, видя, как худенькая девочка пробует еду, Лию охватывала волна тошноты, смешанной с виной. Она ела молча, механически, после того как Мари кивала. Пища была пеплом на языке. Каждый глоток напоминал о цене ее безопасности – цене детской жизни.
Разговоры со свекровью. Анжелика де Вольтер наслаждалась победой сына. Ее беседы были колючими, полными ядовитых намеков на обязанности будущей жены, на необходимость родить наследника, на ее «счастье» быть избранной Филиппом. Лия отвечала односложно, ее голос звучал плоским, лишенным эмоций эхом. Она смотрела сквозь Анжелику, видя лишь пустоту.
Прогулки с Филиппом. Он вел ее под руку по саду, по залам замка, как ценную трофейную куклу. Он говорил о планах на будущее, о поездках в Париж, о балах. Он целовал ее руку, щеку, губы при каждом удобном случае – на людях, на глазах слуг, демонстрируя свое право. Она позволяла. Ее рука была холодной веткой в его руке, ее щека – мрамором под его губами. Она была статуей. В прострации. Глубоко внутри, за ледяной стеной отчаяния, бушевал лишь внутренний монолог, нескончаемый и мучительный. И снова, когда его поцелуй жёг кожу требованием, а не страстью, в памяти всплывали другие губы. Губы Лео, целующие ее шепотом на странном, красивом языке, целующие так, что мир растворялся в тепле и блаженстве. Тот единственный раз она действительно чувствовала себя любимой. Обманутой, использованной – да, но в тот самый миг – любимой. И это воспоминание, сладкое и горькое одновременно, было теперь единственным источником тепла в ее ледяном аду.
Она. Кто она? Лия Флёр? Умерла в кафе от разбитого сердца. Елена де Вольтер? Умерла в карете, разбившейся о кювет. Кто же эта оболочка, дышащая, ходящая, позволяющая себя целовать? Призрак. Пустота.