Мари вздрогнула. Ее лицо исказилось от внутренней борьбы. Слезы снова хлынули из ее глаз. Она бессильно мотнула головой, не в силах вымолвить ни слова, и выбежала из комнаты, прикрыв рот рукой, чтобы не зарыдать.
Елена послала Жизель узнать, что происходит с Мари, но служанка вернулась ни с чем – девочка заперлась в своей каморке и никого не впускала.
Весь день прошел под гнетущим надзором Анжелики. Свекровь была особенно язвительна.
«Филипп – не Гаспар, милая», – говорила она, разглядывая Елену через лорнет, как неодушевленный предмет. – «Гаспар был слюнтяем, романтиком. Филипп – настоящий мужчина. Сильный. Решительный. Ты должна быть благодарна судьбе, что он выбрал тебя». – Ее губы тронула холодная усмешка. – «И не вздумай киснуть. Твоя задача – понести сразу же после свадьбы. Дай ему наследника. И будь всегда готова. Всегда. Мужчина его склада не терпит отказов».
Ужин стал новой пыткой. Филипп не скрывал своего возбуждения. Его взгляд пожирал Елену через стол. Он отпускал двусмысленные шутки, наливал ей больше вина, чем обычно, а под конец, когда слуги вышли, наклонился к ней и сказал громко, так, чтобы слышала Анжелика:
«Первую брачную ночь, моя невеста, я жду как манны небесной. А знаешь что? Почему ждать?» – Его глаза загорелись опасным огнем. «Может, устроим добрачную? Сегодня? Права опекуна и мое долгое терпение дают мне некоторые... привилегии. А ты так прекрасна, что я больше не могу сдерживаться. Я устал от этих полумер, Елена. Хочу всего.»
Елена почувствовала, как земля уходит из-под ног. Анжелика фыркнула, но не осудила. Елена встала, едва не опрокинув стул.
«Я... я устала. Прошу прощения». – Ее голос был едва слышен. Она почти побежала к двери, не оглядываясь, чувствуя на спине его пылающий взгляд.
В своей комнате она прислонилась к закрытой двери, дрожа как лист. Страх сжимал горло. Он придет. Она знала. Он придет сегодня.
И тут дверь в гардеробную приоткрылась. В щель проскользнула Мари. Лицо ее было искажено от слез и страха. Она бросилась к Елене и сунула ей в руки маленький, плотно свернутый сверточек из грубой ткани.
«Возьмите! Спрячьте! Простите!» – прошептала она истеревшимся голосом и тут же выскочила обратно, бесшумно закрыв дверь.
Елена сжала сверток в ладони. Он был маленьким, твердым. Что это? Записка? Яд? Она не успела развернуть его, не успела подумать. В дверь в ее спальню громко постучали – не прося разрешения, а утверждая право.
«Елена?» – Голос Филиппа звучал властно и нетерпеливо за тяжелой дубовой дверью. «Открой. Пора, моя невеста. Пора узнать, что такое настоящая страсть».
Сердце Елены остановилось. Сверток жгло ладонь. Она судорожно сунула его под подушку, инстинктивно. Руки дрожали. Она сделала шаг к двери, потом еще один. Каждый шаг давался как под пудовой тяжестью. Ее пальцы нашли холодную железную скобу. Она потянула. Дверь открылась.
На пороге стоял Филипп. Он был без камзола, в расстегнутой рубашке, открывающей сильную шею и часть груди. Его глаза горели темным, недвусмысленным огнем желания. На его губах играла торжествующая, хищная улыбка победителя, пришедшего за законной добычей. Он шагнул внутрь, и дверь захлопнулась за ним с глухим, окончательным стуком.
« Наконец-то,» – выдохнул он, и в его голосе смешались облегчение и нетерпение. «Игра в благородное ожидание закончена. Пора перейти к сути, моя невеста».
Елена отступила на шаг. Комната вдруг стала очень маленькой. Воздух – густым и спертым. Она стояла лицом к лицу со своей неминуемой гибелью, с воплощением кошмара. А под подушкой лежал маленький сверток – последняя, таинственная искра чего-то неизвестного в кромешной тьме. Спасение? Или последняя насмешка судьбы? Она не знала. Она знала только, что финал ее свободы, ее тела, ее самой, начался здесь и сейчас. И сопротивляться было нечем.
Глава 22. Пробуждение Мести
Утро. Серый, безрадостный свет пробивался сквозь щели в шторах, не в силах рассеять тяжелую мглу, нависшую над комнатой. Елена лежала неподвижно, уставившись в замысловатый узор балдахина. Казалось, каждое движение век требовало нечеловеческих усилий. Тело ныло, будто ее переехала карета. Каждое место, где касался Филипп, горело невидимым клеймом, каждый нервный узел отзывался тупой, глубокой болью, напоминая о навязанной близости. Каждый мускул кричал о глубочайшем унижении. Внутри – ледяная пустота, разорванная лишь клочьями отвращения и невыносимого стыда.
Она услышала, как он встал, потянулся с довольным мычанием. Его рука легла ей на бедро, привычно, как на свою вещь, пальцы впились в чувствительную кожу над свежим синяком, заставив ее внутренне сжаться.
«Спокойной ночи не было, моя будущая жена», – прошептал он хрипло, его губы коснулись ее плеча, оставив ощущение липкой гадливости. – «Но зато какой день сегодня будет. Первый день нашей настоящей жизни». – Он встал, начал одеваться, насвистывая. Звук резал слух, как нож, врезаясь в тишину, где еще витал запах его пота и насилия.
Елена не пошевелилась. Она слышала, как он уходит, как дверь за ним закрывается. Лишь тогда она медленно, словно древняя развалина, содрогаясь от пронзительной боли в пояснице и бедрах, поднялась с постели. Простыни были скомканы, в некоторых местах темнели подозрительные пятна. Воздух спертый, пропитанный его запахом и чем-то еще – насилием, свершившимся здесь, тяжелым, осязаемым и отвратительным.
Она подошла к тазу с водой, который Жизель уже поставила, но не успела наполнить. Служанка вошла как раз в этот момент, неся кувшин. Увидев лицо Елены – мертвенно-бледное, с огромными синяками под глазами, со ссадиной в уголке рта, с застывшим выражением нечеловеческой усталости и боли, – Жизель ахнула. Кувшин задрожал в ее руках, вода расплескалась на пол. Слезы мгновенно хлынули по щекам служанки.
«Ваше... Ваше Сиятельство...» – прошептала она, бессильно опускаясь на стул у стены и закрывая лицо руками. Ее плечи тряслись от беззвучных рыданий. – «Что он с вами сделал... О Боже...»
Елена не утешала ее. Она молча подошла, взяла кувшин из ослабевших рук Жизель, в нем оставалось еще немного воды, и вылила воду в таз. Потом сняла изорванную ночную рубашку. Жизель вскрикнула снова, прикусив кулак. Тело Елены было покрыто синяками и ссадинами – фиолетовые отпечатки пальцев на запястьях и бедрах, багровые пятна на ребрах, длинные царапины на спине – безмолвные свидетельства его «любви» и «ласк». Казалось, не осталось ни пяди чистой кожи. Она взяла грубую мочалку, окунула ее в холодную воду и начала мыться. Не спеша. Методично. С невероятной, почти звериной силой. Она терла кожу, как будто хотела стереть самый ее верхний слой, содрать налипшую грязь, запах, воспоминания. Кожа горела под жесткой щетиной мочалки, но это было ничто по сравнению с внутренним огнем стыда. Красные полосы появлялись на плечах, груди, бедрах. Она не останавливалась. Жизель, сквозь слезы, поднялась и молча, дрожащими руками, стала помогать, поливая ей спину, подавая мыло. Никто не произносил ни слова. Только шорох мочалки, плеск воды и прерывистые всхлипы Жизель нарушали гнетущую тишину. Когда вода стекала по израненной спине, Елена вздрагивала, но стискивала зубы, продолжая свое жестокое очищение.