Филипп, сияя от самодовольства, налил себе бокал красного вина. Его настроение было приподнятым до неприличия, как у мальчишки, получившего вожделенную игрушку. Он самозабвенно накладывал Елене на тарелку яйца, ветчину, фрукты.
«Кушай, моя дорогая, набирайся сил», – говорил он, и в его голосе звучала фальшивая забота. – «Ты ведь теперь должна думать не только о себе. Возможно, у нас уже получилось». Он подмигнул Анжелике. – «Вот, пей воду, чистую воду. Вино тебе теперь противопоказано». Он налил ей воды в хрустальный бокал.
Он болтал о предстоящих делах, о том, как «наведет порядок» в запущенных делах покойного брата, как распродаст «ненужные землишки» и укрепит их общее положение. Его взгляд постоянно скользил по Елене, полный обладания, как будто он любовался только что приобретенной картиной. В этом взгляде не было ни капли уважения, только циничная уверенность в своей победе и праве распоряжаться.
Елена чувствовала каждый его взгляд как физическое прикосновение, вызывающее внутренний спазм. Она сосредоточилась на ощущении прохладного стекла бокала в руке. «Стекло. Вода. Сейчас. Не тогда. Сейчас». Она делала крошечный глоток, ощущая, как жидкость стекает по горлу, пытаясь заземлиться в настоящем моменте, оторваться от кошмара прошлой ночи. Это была постоянная внутренняя битва: вспышка ужаса – сознательное усилие вернуться в «сейчас».
«Ну, хватит прятать свое личико, солнышко», – наконец произнес он, отпивая вина. – «Сними вуаль. Пора спокойно позавтракать. И дай мне полюбоваться тобой.» Он протянул руку к вуали.
Елена медленно подняла руки. Пальцы ее, скрытые перчатками, дрожали, но это была дрожь не страха, а сдерживаемой ярости, которую она мастерски превратила в «робкое волнение». Она сняла вуаль.
Волосы были убраны чуть менее строго, несколько темных прядей мягко обрамляли бледное лицо. И это лицо… Синяки под глазами казались еще глубже на фоне мертвенной белизны кожи, ссадина в уголке рта была ярко-красной. Это было оружие стыда, выставленное напоказ – немой укор его вчерашней «любви». Но выражение лица! Оно не было скорбным или отчужденным. Напротив, на нем играла робкая, застенчивая, чуть слишком восторженная улыбка. Глаза, огромные и темные, смотрели на Филиппа не ледяным безмолвием, а с трепетным обожанием, граничащим с навязчивостью.
«Филипп... мой Филипп...» – прошептала она, и в шепоте слышалось придыхание, почти истеричное. Она не отводила от него взгляда.
Внутри же, за маской, шел другой диалог: «Смотри на его нос. На бровь. На родинку. Не в глаза. Разглядывай детали, как объект. Не дай ему проникнуть внутрь». Эта техника отстраненного наблюдения помогала ей не провалиться в бездну паники при прямом контакте.
Он замер на мгновение, удовлетворенно хмыкнув: «Наконец-то!». Но удовлетворение длилось недолго.
Елена протянула руку и легонько, дрожащими пальцами, поправила невидимую пылинку на его бархатном рукаве. Прикосновение было мимолетным, но она тут же вздрогнула – легкий, едва уловимый спазм боли и отвращения, быстро подавленный еще более лучезарной улыбкой. «Прости... я... я не удержалась. Ты такой... совершенный.» – ее пальцы снова потянулись к его руке, когда он взял нож.
Каждое ее навязчивое прикосновение было не только театром, но и контролируемым действием. Она сознательно выбирала момент и место прикосновения, пусть и под маской истерички, пытаясь переломить рефлекс панического избегания. «Я контролирую контакт. Я решаю». Это придавало ее действиям двойную силу и двойную боль.
«Ты спас меня от одиночества... от этой ужасной пустоты...» – зачастила она, глядя на него влюбленными глазами. – «Ты такой сильный... такой настоящий мужчина... Я теперь поняла, что значит быть с тобой...» Ее голос звучал слащаво и навязчиво.
Филипп нахмурился, отодвигая свою тарелку. Раздражение начало пульсировать у него в висках. Это было не то. Не та гордая, холодная добыча, которую он хотел сломить. Это была какая-то... дурацкая, прилипчивая восторженность.
«Когда наша свадьба?» – вдруг спросила Елена, наклоняясь к нему так близко, что он почувствовал ее дыхание. – «Уже завтра? Пожалуйста, скажи, что завтра! Я не могу ждать ни минуты! Я хочу быть твоей женой сейчас!» Ее глаза сверкали неестественным блеском.
Филипп откинулся на спинку стула. «Елена, все в свое время...» – начал он, но она его перебила.
«Мы назовем нашего сына Гаспаром? Ты так мудро придумал!» – Она схватила его руку обеими своими, сжимая с тревожной силой. – «Гаспар. Красивое, сильное имя! Он будет точь-в-точь как ты? Сильный, красивый? Ты будешь учить его всему? А когда у нас будет второй? Ты хочешь много детей? Я готова, Филипп! Я готова прямо сейчас! Матушка хочет внуков, давай подарим ей целую дюжину Гаспаров!» Она говорила быстро, сдавленно, ее слова сливались в навязчивый поток, давящий его «планы» своей абсурдной, немедленной реальностью. Его укол обернулся против него же, став частью ее безумного спектакля.
Анжелика наблюдала за этим с нарастающим недоумением. Ее довольная улыбка сменилась озадаченным выражением. Елена же демонстративно игнорировала ее, как пустое место, сосредоточив весь свой болезненный восторг на Филиппе. Анжелика была лишь неудобным фоном для ее «любви».
Филипп почувствовал, как его начинает тошнить от этой слащавой истерии. Его циничную натуру коробила такая глупая, демонстративная влюбленность. Он любил охоту, сопротивление, а не эти розовые слюни покорности. Он резко отдернул руку.
«Мне пора, дела ждут», – произнес он, вставая. Голос его звучал раздраженно. – «Отдохни, Елена.»
Но Елена вскочила следом. «Я пойду с тобой!» – воскликнула она, цепляясь за его рукав. – «Куда угодно! Я не могу без тебя! Я люблю тебя! Хочешь, пойдем в спальню сейчас? Пока матушка здесь? Я не стесняюсь! Надо закрепить результат!» Она попыталась прижаться к нему, ее глаза горели безумным наваждением.
Филипп отшатнулся, как от гадюки. Шок и отвращение исказили его самодовольное лицо. Это было невыносимо. Не этого он ждал! «Елена! Остановись!» – рявкнул он, силой отрывая ее цепкие пальцы. – «Я сказал – дела! К обеду... нет...» Он запнулся, глядя на ее горящий, требовательный взгляд. «К ужину. Но меня ждать не надо. Ешь одна. Отдыхай.» И, не оглядываясь, почти бегом он покинул столовую, оставив после себя запах вина и панического бегства.
Анжелика сидела с открытым ртом. Первая победа Елены была безоговорочной.
Елена повернулась к свекрови. На ее лице сияла та же безумная, восторженная улыбка. «Ох, матушка!» – защебетала она, подбегая к столу Анжелики. – «Как же я счастлива! Я просто летаю! Я уже хочу быть беременной! Какое же это счастье – быть с Филиппом! Он такой... такой...» Она закатила глаза, словно не находя слов от переполнявших ее чувств. «Вырастить ему сыновей, дочек... целый полк! Разве это не чудо?»
Как только Филипп скрылся за дверью, внутри Елены случился микроколлапс. Волна тошноты и дрожи прокатилась по телу. Она едва удержалась, опершись рукой о спинку стула под предлогом восторга. «Прошла. Ты справилась. Дыши. Маленькими глотками». Эта краткая передышка, пока Анжелика была в ступоре, позволила ей восстановить контроль, снова натянуть маску истеричной влюбленности перед свекровью.