Анжелика смотрела на нее, как на помешанную. Ее собственное довольство сменилось тревогой и брезгливостью. «Да, да, дитя...» – пробормотала она, отодвигая стул. – «Ты... возбуждена. Тебе надо успокоиться. Я... я пойду в свои покои.»
«Пойдемте вместе, матушка!» – Елена тут же увязалась за ней. – «Расскажите мне еще о Филиппе! О его детстве! Каким он был мальчиком? Сильным? Уже тогда покорителем?» Она не отставала, сыпля вопросами, пока они шли по коридору.
Анжелика шла быстрее, бубня себе под нос: «Господи... Девка совсем с ума сошла... От восторга, что ли?»
У самой двери своих покоев Анжелика резко обернулась: «Елена, мне нужно отдохнуть! Очень!»
Елена остановилась в шаге от нее, все так же сияя. «Конечно, матушка! Отдыхайте! Мечтайте о внуках! Я пойду мечтать о Филиппе! О, Филипп, мой Филипп!» – Она возвела глаза к потолку. – «Когда же я снова буду в твоих объятиях?»
Анжелика, не сказав больше ни слова, резко захлопнула дверь перед самым носом невестки. Второй бой был выигран.
Елена замерла на мгновение у закрытой двери. Потом ее плечи задрожали. Тихий, ледяной, абсолютно безрадостный смешок вырвался из ее горла. Он звучал как лязг опускаемой решетки в темнице. Она повернулась и пошла прочь, ее походка снова стала плавной и безэмоциональной, как у часового механизма. На лице не осталось и следа безумной влюбленности – только холодная расчетливость.
Но стоило ей сделать несколько шагов по пустому коридору, как ноги стали ватными. Она прислонилась к прохладной каменной стене, закрыв глаза. Дрожь вернулась, на этот раз не от ярости, а от колоссального напряжения и остаточного страха. «Ты сделала это. Ты выдержала. Тело помнит ужас, но ты контролируешь реакцию. Сейчас ты в безопасности». Она снова применила дыхательное упражнение, чувствуя, как камень стены поддерживает ее спину – ощущение твердости, стабильности. Это был ее второй якорь сегодня.
Она решила пойти прогуляться по саду. Нужно было проветрить голову от этой липкой роли и укрепить стены крепости. Бернар едет. А до его приезда нужно было держать осаду и изматывать врага его же оружием – его собственными желаниями, доведенными до абсурда.
Прогулка была не просто отдушиной, а частью плана по восстановлению контроля над своим телом и пространством. Шаг за шагом, по своей воле, по своей территории, дыша чистым воздухом, не отравленным его присутствием. Это был маленький акт реконкисты – возвращения себе права чувствовать мир без страха.
К обеду Анжелика не пришла. Елена, не моргнув глазом, отдала приказ служанкам накрыть стол для двоих в гостиной Анжелики. И когда поднос с изысканными блюдами был готов, Елена с тем же безупречно ледяным выражением лица, что было утром перед зеркалом, направилась к покоям свекрови.
Не дожидаясь ответа на стук, она открыла дверь. Анжелика, полулежавшая на кушетке с книгой, вздрогнула и села.
«Матушка! Как же вы можете обедать в одиночестве?» – воскликнула Елена с поддельной теплотой, в то время как служанки начали расставлять блюда на столике. – «Мы же семья! Я велела подать сюда. Будем беседовать!»
Анжелика хотела было возразить, но Елена уже уселась напротив, ее взгляд снова приобрел тот навязчивый блеск, хотя и чуть менее интенсивный, чем утром.
«Расскажите мне о Филиппе, матушка!» – начала Елена, игнорируя тарелку. – «Все о нем. Каким он был в детстве? Любимые игрушки? А в юности? Сколько сердец он разбил до меня? Он меня любит больше, чем свою бывшую жену? Ах, как хорошо, что он развелся! Рассказывайте! Я хочу знать все!» Ее вопросы сыпались как горох, она ловила каждый жест Анжелики, каждое слово.
Каждое произнесенное имя «Филипп» было как удар маленького молоточка по наковальне ее души. Но она сознательно использовала эту боль, превращая ее в энергию для своей роли. «Чем больше я его имя произношу, тем меньше оно парализует. Я делаю его обычным словом». Это был болезненный, но осознанный шаг.
Анжелика отвечала скупо, односложно, пытаясь есть. «Сильным... Упрямым... Девочки за ним бегали... Обычные мальчишеские шалости...»
Но Елена не унималась. «А как он впервые сел на коня? А его первая шпага? А любимая лошадь? А самый большой проступок? А самая большая победа? А...» Она заметила портрет молодого Филиппа на стене. «О, смотрите! Он здесь! Какая стать! Какие глаза!» Она вскочила и подбежала к портрету, впиваясь в него взглядом, полным мнимого обожания. «Матушка, а помните, когда это писали? Он уже тогда был таким мужественным? Он говорил о девочках? О будущей жене? Он мечтал обо мне?» Она обернулась к Анжелике, ее глаза сияли неестественным блеском. «Матушка, милая, вы не могли бы... Отдать мне этот портрет? Я хочу повесить его у себя! Чтобы видеть его всегда, даже когда он занят делами! Чтобы любоваться им каждую минуту! Пожалуйста? Я буду так счастлива!»
Анжелика уставилась на нее, как на сумасшедшую. «Этот портрет? Но... но он висит здесь давно...» – растерянно пробормотала она, совершенно сбитая с толку такой наглой просьбой, вложенной в тон восторженной девочки.
«Он будет висеть в моей спальне!» – настаивала Елена, не отрывая взгляда от портрета. – «Я буду просыпаться и засыпать, глядя на него! Это принесет нам удачу, я чувствую! Пожалуйста, матушка? Для ваших будущих внуков?»
Под конец обеда Анжелика выглядела изможденной. Она отставила почти нетронутую тарелку и поднесла руку ко лбу. Мысль о том, что эта одержимая девка будет лежать в кровати сына, взирая на него с этим безумным блеском, вызывала у нее почти физическое отвращение.
«Елена, дитя...» – сказала она, и в голосе ее слышалась искренняя усталость и желание поскорее избавиться от собеседницы. – «Я... я очень устала. От от этих разговоров. И от...» Она кивнула в сторону портрета и невысказанно – на влюбленные взгляды Елены, бросаемые на изображение сына. «Пожалуйста, оставь меня. Мне нужно отдохнуть. По-настоящему. И... портрет... он должен остаться здесь. Это память.» Последнюю фразу она добавила с усилием, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией.
Елена посмотрела на нее с наигранным огорчением, но тут же улыбнулась. «Конечно, матушка! Отдыхайте! Мечтайте! Я пойду мечтать в сад! О Филиппе!» Она встала, изящно поклонилась и вышла, оставив Анжелику в тишине ее покоев, с головной болью, отвращением к портрету, который теперь вызывал дурные ассоциации, и смутным ощущением, что что-то пошло не так, а ее будущая невестка – либо полная дура, либо... что-то гораздо более неприятное.
Елена же, выйдя в коридор, снова позволила себе тот же ледяной, беззвучный смешок. Третья стена крепости – психологическая оборона против свекрови – была успешно возведена. Теперь – сад, тишина и ожидание Бернара. Игры только начинались.
В саду, наедине с природой, она позволила маске слегка сползти. Не плакать, нет. Но позволить усталости проступить на лице, позволить рукам слегка дрожать без осуждения. Она нашла скамью под старым дубом, села и просто... дышала. Слушала пение птиц, смотрела на игру света в листве. Это был не побег от реальности, а попытка найти в настоящем моменте что-то хорошее, что-то не затронутое Филиппом. Маленький островок мира. Прямо сейчас, эти крошечные акты контроля, дыхания, заземления были ее первыми, робкими шагами по раскаленным углям назад к себе. Она не исцелилась. Она начала бороться. И эта борьба сама по себе была первым актом исцеления – утверждением, что ее воля, ее разум, ее «я» все еще живы и сражаются.