Глава 24. Тени и Зеркала
Ужин в комнате Елены прошел с непривычной легкостью. Филипп не явился – как и предупредил утром, но без тени сожаления. Элеонора же, встретив Елену у дверей своих покоев, лишь бледнее обычного, заявила сквозь щель, что ее сразила жуткая мигрень и она никого не впустит. Голос звучал как скрип несмазанной двери.
«Пусть отдыхает, бедняжка», – отмахнулась Елена с нарочитой заботливостью, скрывая вспышку злорадства. Пусть трещит голова от собственной подлости.
Трапеза с Мари и Жизель была почти праздничной. Кухарка, словно чувствуя, что готовит для тех, кто еще не сломлен, прислала особенно вкусные блюда: нежнейший паштет, запеченную дичь в ягодном соусе, воздушные булочки. Елена строго следила, чтобы Мари даже не прикасалась к ее тарелкам. «Это не твоя тарелка, Мари», – говорила она мягко, но не допуская возражений. – «Твоя задача – быть здоровой и веселой. Ешь из своей тарелки.» Мари, смущенно краснея, пробормотала что-то про господина графа, но Елена резко перебила: «Он не узнает. И не должен. Ты – под моей защитой, помнишь?»
Девочки ели с аппетитом, тихонько перешептываясь. Жизель украдкой наблюдала за хозяйкой. Та ела с видимым удовольствием, но в глазах ее, таких глубоких и темных на исхудавшем лице, не было покоя. Они постоянно скользили к дверям, к окнам, будто высчитывая расстояние до бегства.
Когда ужин закончился и Жизель унесла поднос, Елена остановила Мари, уже направлявшуюся к двери гардеробной.
«Мари, подожди. Останься.»
Девочка замерла, испуганно оглянувшись. Елена подошла к ней, взяла за руку – тонкую, холодную.
«Садись,» – мягко, но настойчиво усадила она Мари на стул у камина. Сама села напротив. Пламя отбрасывало тревожные тени на их лица. «Теперь скажи мне правду. Как этот сверток попал к тебе?» Елена вынула из складок платья маленький узелок из грубой ткани – тот самый, что Мари вручила ей.
Мари задрожала. Глаза ее наполнились слезами, губы беспомощно задрожали.
«Я... я не хотела... Я боялась...» – выдохнула она.
«Боялась Филиппа?» – уточнила Елена, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Мари кивнула, всхлипывая. «Он... он бы убил меня... и мою семью... если бы узнал...»
«Расскажи, Мари. Как все было?»
Девочка сглотнула, вытерла лицо кулачком. «Это было... когда вы болели. После отравления. Вы были... без памяти. Тогда приходил нотариус. Старый, важный месье.»
Елена напряглась.
«Он ушел... а потом... потом граф позвал мадам Анжелику в кабинет. Дверь закрыли, но не до конца... Я... я проходила мимо... несла белье...» – Мари замолчала, боясь продолжать.
«И подслушала?» – тихо спросила Елена.
Мари кивнула, снова расплакавшись. «Они... они шептались... Граф сказал... что теперь, когда у них есть оригинал завещания... вы... вы никогда не должны о нем узнать. Что его надо спрятать очень надежно... иначе... они все потеряют».
Елена ощутила, как лед сковывает ее изнутри. Так близко... Они были так близки к уничтожению ее будущего еще тогда!
«Я... я запомнила, где они его спрятали... под одной из колонн в кабинете... там есть щель...» – продолжила Мари. – «А потом... потом утром... когда мсье Филипп за завтраком сказал... что ему дали развод... и что он хочет...» – девочка покраснела до корней волос, – «...хочет вашу брачную ночь... я поняла. Я поняла, что этот документ... ваше единственное спасение. Что если не сейчас... то никогда.»
Она всхлипнула. «Я прокралась... когда все были заняты... достала его из-под колонны... Я видела, куда прятал граф! И... и отдала вам... в ту ночь... когда он...»
«Почему так поздно, Мари?» – спросила Елена, и в ее голосе не было упрека, только боль. «Почему не раньше?»
«Он... он проверял!» – выдохнула Мари, и в ее глазах был настоящий ужас. «Мсье Филипп... каждый вечер заходил в кабинет... проверял, на месте ли... Я боялась подойти! Только... только последние дни перестал так часто смотреть... И я... я решилась... Простите! Простите, что так поздно! Это моя вина! Если бы я... если бы я не струсила тогда... может... может ничего бы этого не случилось...» – Рыдания душили ее.
Елена встала, подошла и обняла дрожащие плечи девочки. «Нет, Мари. Не твоя вина. Ты спасла меня. Ты рисковала всем. Спасибо тебе.» Она прижала голову Мари к своему плечу, чувствуя, как та мелко дрожит. «Ты очень храбрая. И я никогда не позволю ему тебя тронуть. Никогда.»
Елена еще крепче обняла девочку, давая ей почувствовать защиту и благодарность, пока рыдания постепенно стихали. «Теперь иди, спи, моя храбрая девочка,» – прошептала она, мягко высвобождаясь и ласково проводя рукой по волосам Мари. – «Сегодня ты сделала все, что могла. Иди.»
Мари кивнула, вытерла последние слезы рукавом и, бросив на хозяйку полный преданности и облегчения взгляд, неслышно скользнула в дверь гардеробной.
Елена осталась одна. Признание Мари висело в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Слова о подслушанном заговоре, о спрятанном завещании, о том, что Филипп проверял его каждый вечер, бились в висках, не давая уснуть. Комната, с ее теплом и кажущейся безопасностью, вдруг стала тесной, душащей. Ей нужен был простор, тишина, книги – что-то, что помогло бы переварить этот новый пласт ужаса, собрать мысли. Библиотека. Там, среди старых фолиантов, под сенью мудрости прошлых веков, может быть, она найдет хоть каплю спокойствия, чтобы обдуть план.
Елена накинула темную шаль поверх ночной сорочки – призрачная тень в полумраке коридоров. Спускаясь по лестнице, она чувствовала, как каменные плиты холодеют под босыми ногами, как каждое эхо ее шага отдается в пустых залах. Воздух был густым и спертым, пропитанным запахом воска, пыли и… чего-то еще. Тревоги.
Она уже направлялась к библиотеке, когда увидела его. Тонкую щель света под дверью кабинета Анжелики. И голоса. Приглушенные, но яростные. Пьяный баритон Филиппа и резкие, шипящие ноты его матери. Ледяная крепость внутри Елены сжалась в бронированный кулак. Она прижалась к холодной стене, слившись с глубокой тенью от огромной китайской вазы. Дыхание замерло.
«…Совсем девке мозги отшиб своими домогательствами!» – несло из щели голос Анжелики, полный яда и раздражения. «Целый день меня доканывала! Не давала прохода! Все грезила тобой, я даже с мигренью от ее влюбленного щебетания слегла! Теперь по бардельным девкам ходи. Её не трогай».
Тишина. Потом пьяное, недовольное бурчание Филиппа: «Елена мне стала не интересна. И я не виноват, что мой брат Гаспар не мог удовлетворить свою жену, что она как кошка теперь ластится ко мне!» В голосе его не было прежней самоуверенности, только усталое раздражение и отголоски похмелья.