«Интересна, не интересна – не важно!» – отрезала Анжелика. Голос ее стал как стальной прут. «Свадьба будет, и чем быстрее, тем лучше. Ее состояние должно перейти к нам. А то если она окончательно свихнется, все перейдет к приюту. Сыграем свадьбу, а потом можно ее к Клеманс отправить. В тишине монастырских стен… одумается. А до этого», – тут голос стал притворно-мягким, но с ледяной подкладкой, – «будь с ней нежнее. Елена точно умом тронулась. И больше никаких близостей. Не хватало, чтобы она еще понесла.»
Филипп глухо выдохнул: «Понял.»
Дверь кабинета резко распахнулась. Филипп, шатаясь, вышел в коридор. Он не заметил Елену, прижавшуюся за вазой, ставшую частью темноты и немым свидетелем его позора. Его обычно безупречный вид был смят, взгляд мутный. Он прошел мимо, тяжело дыша, унося с собой запах перегара и разочарования. Вслед за ним вышла Анжелика, строгая и неумолимая, как судья. Она бросила последний пристальный взгляд в темноту коридора, но ее зрение, привыкшее к свету кабинета, не различило силуэт в тени. Они ушли, оставив после себя ледяное эхо предательства.
Елена осталась одна. Страх, настоящий, животный, сжал ее горло ледяными пальцами. К Клеманс… В монастырь… После свадьбы… Слова матери Филиппа бились в висках, как молотки. Ледяная крепость дала трещину, сквозь которую хлынул ужас. Она прижала ладони ко рту, чтобы не закричать. Бернар… Завтра Бернар… Мысль о верном управляющем была единственным якорем. Глубокий вдох. Резкий выдох. «Не сейчас. Страх – это враг. Он парализует. Двигайся». Ей нужно было вернуться в комнату. Переждать. Дожить до утра.
Она осторожно выскользнула из-за вазы, ступая бесшумно, как кошка. Прошла мимо двери Филиппа. И тут – скрип. Дверь его спальни приоткрылась. Филипп стоял в проеме, прислушиваясь к ночной тишине. Его взгляд, еще пьяный, но уже настороженный, метнулся по коридору. И наткнулся на нее.
В его глазах мелькнул не просто испуг, а настоящий, первобытный страх. Призрак. Призрак той, чьи тайны он только что обсуждал. Худая, бледная, в ночной одежде, она казалась воплощением его дурной совести.
Мысль пронеслась в голове Елены молнией. «Роль! Сыграть роль до конца!» Ледяная крепость сомкнулась, трещина замерзла. Внутри нее вспыхнуло одно имя – Лео. Его холодная расчетливость, его умение очаровывать и лгать. «Он бы так смог». Тело вспомнило прикосновение, запах – волна тошноты. «Отделись. Это спектакль. Ты – актриса. Он – мишень». Она сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони – боль стала якорем в «сейчас».
«Филипп! Любовь моя!» – вскрикнула она срывающимся, истеричным шепотом, который эхом разнесся по коридору. И бросилась к нему, раскинув руки, как к единственному спасению. «Я не могла спать! Ждала тебя! Всю жизнь ждала!»
Он отпрянул, как от гадюки. «Елена! Отстань!» – зарычал он, пытаясь оттолкнуть ее цепкие руки. Но она вцепилась в его халат, прижимаясь всем телом, симулируя дрожь страстного ожидания.
«Ты – любовь всей моей жизни! Моя судьба!» – орала она уже во весь голос, намеренно истерично, закатывая глаза. Ее голос, пронзительный и неестественный, разорвал ночную тишину замка. «Не отпущу! Никогда!»
«Мама! Помоги!» – завопил Филипп в настоящей панике, отбиваясь. Страх в его глазах сменился паникой. «Она окончательно спятила!»
Дверь Анжелики распахнулась мгновенно. «Что происходит?! Господи!» – ее крик был полон гнева и… того же страха. Она увидела сцену: сын, отчаянно пытающийся отлепить от себя исхудавшую фигуру в ночной сорочке, а та – вцепившуюся в него с безумной силой и кричащую о любви. «Врача! Срочно врача!» – завопила Анжелика, уже не скрывая ужаса.
Поднялась суматоха. Прибежали перепуганные слуги. Явился сонный и растерянный врач с аптечкой. Коридор наполнился шепотами, топотом ног. Филиппа и Елену едва растащили. Елена продолжала «мурлыкать» и тянуться к Филиппу, ловя на себе его полный ужаса и отвращения взгляд.
«Успокойте ее!» – приказала Анжелика врачу, но сама обратилась к сыну, хватая его за руку. Глаза ее горели командным огнем. «Филипп! Нежно! Помни, что я говорила!»
Филипп сглотнул. Вид у него был так себе: помятый, бледный, с трясущимися руками. Но приказ матери был законом, особенно подкрепленный этим жутким спектаклем. Он подошел к Елене, которую врач пытался успокоить настойкой. Лицо Филиппа исказила гримаса усилия.
«Тише… Тише, Елена…» – произнес он сквозь зубы, делая невероятное усилие, чтобы голос звучал мягко. Он наклонился и… нежно взял ее на руки. Она была легкой, как перо, эта жертва его алчности. Жизель сделала невольный шаг вперед протянув руку, словно желая отнять хозяйку у этого человека. Елена мгновенно приникла к его груди, издавая довольное мурлыканье, гладя его щеку холодными пальцами. «Это Лео…Это Лео…»– мысленно твердила она, вживаясь в роль безумно влюбленной. Его запах – вина, пота, одеколона – вызывал тошноту, но она прижималась сильнее.
Он понес ее в ее комнату. Он уложил ее на огромную кровать. Она тут же ухватилась за его руку.
«Останься… Мой Филипп… Останься со мной…» – прошептала она, глядя на него влюбленными, влажными глазами. Взгляд ее был настолько искренним в своей мнимой преданности, что Филипп содрогнулся.
Он резко выдернул руку. «Я… я сейчас переоденусь. И приду. Обязательно приду.» Голос его был хриплым, фальшивым. Он метнулся к двери, как загнанный зверь. «А тебе… тебе надо выпить лекарство. Чтобы успокоиться. Сон крепкий.» Он кивнул врачу, который уже приготовил стакан с мутной микстурой.
Елена посмотрела на стакан, потом на Филиппа. Взгляд ее был полным доверия. «Для тебя… все для тебя, мой любимый…» Она взяла стакан, поднесла к губам и сделала вид, что пьет большими глотками. Горло работало, но жидкость лишь смочила губы. Она сглотнула воздух.
Филипп пятился к двери. «Вернусь… Обещаю…» – пробормотал он. Но по его лицу, по тому, как он жадно ловил воздух, как избегал ее взгляда, было ясно: он больше сюда не придет. Никогда. Эту комнату, эту женщину, этот спектакль безумия он готов был оставить навсегда.
Дверь захлопнулась за врачом и Филиппом. Елена замерла, прислушиваясь к их торопливым шагам, затихающим в коридоре. Только тогда она резко поднялась, подбежала к ночному столику и, схватив флакон для плевательницы, выплюнула туда обманчивый глоток микстуры. Горький привкус остался на языке. Она протерла рот краем простыни. «Контроль. Я выбрала не глотать. Я обманула их». Это маленькое действие, этот сознательный обман врага и сохранение себя от дурмана, принесло неожиданную волну чистой, леденящей силы. Она не была беспомощной игрушкой. Она переиграла их в их же игре.
Тишина в спальне была гнетущей. Жизель молча стояла возле кровати. Елена почувствовала дрожь в коленях – отзвук адреналина и страха. Она сделала шаг к Жизель и оперлась о ее плечо. Не для поддержки, а чтобы передать долю своей решимости. «Держись. Мы почти у цели». Служанка кивнула, ее глаза тоже горели в полумраке.
Елена подошла к окну, распахнула его. Ночной воздух ударил в лицо, холодный и чистый. Она вдохнула полной грудью, ощущая, как холод проникает в легкие, вытесняя остатки тошноты от запаха Филиппа. «Это мой воздух. Моя ночь». Где-то там, за черными силуэтами деревьев парка, по дорогам мчался к ней Бернар.