«Завтра… Завтра он будет здесь».
Страх от подслушанного разговора сменился лихорадочной решимостью. Ледяная крепость не рухнула. Она превратилась в остро отточенный клинок. «Бежать. Не прятаться – бежать. Вперед». План побега, который теперь нужно было обдумать до мелочей, стал не просто необходимостью, а актом восстановления власти над своей судьбой. Им нужно было срочно бежать. До свадьбы. До монастыря. До новой ловушки.
Она стояла у окна и смотрела в ночь. На востоке едва заметно серела полоска зари. До завтра оставались часы. Часы осады. Но теперь она знала – стены вражеской крепости треснули. И трещину эту звали страхом. Страхом перед ее мнимым безумием. Этим и воспользуется. «А я... я буду жить. Несмотря ни на что». Мысль прозвучала тихо, но с железной твердостью. Это было не исцеление, но первый камень в его фундаменте – непоколебимое решение выжить и быть свободной.
Глава 25. Затишье перед Штормом
Утро пришло с неожиданной милостью – глубоким, почти забытым сном. Елена проснулась не от кошмаров, а от первого луча солнца, пробившегося сквозь щель в ставнях. Тело, привыкшее к зажатой пружине страха, на мгновение растерялось, не веря тишине и покою.«Спала... Без ужаса», – пронеслось в голове, и это осознание принесло волну теплой слабости, почти благодарности. Ледяная крепость внутри все еще стояла нерушимо, но ее стены не сжимали сердце ледяными тисками, а лишь хранили холодную решимость. Она отдохнула. Это было маленькой, но важной победой над ночными тенями прошлого.
Столовая встретила ее пустотой и тишиной. Ни Филиппа с его хищными взглядами и фальшивой заботой, ни Анжелики с ее вечным недовольством и расчетливой холодностью. Елена села одна во главе огромного стола. Одиночество, которое еще вчера могло бы гнетущим грузом лечь на плечи, сегодня ощущалось как дар, как глоток чистого воздуха. Завтрак показался ей восхитительным. Она ощущала вкус каждого кусочка – маслянистый круассан, сладость варенья, горечь кофе. Это было не просто насыщение, а осознанное наслаждение моментом, возвращение права своего тела на простые радости, отнятое страхом и насилием. Это был завтрак свободы, пусть и временной.
Жизель, подававшая кофе, наклонилась чуть ближе, ее глаза блестели смесью облегчения и торжества.
«Граф и госпожа де Вольтер уехали по делам, Ваше Сиятельство», – прошептала она, едва сдерживая улыбку. – «Вернутся не раньше позднего вечера. Видимо, вчерашний… эпизод… возымел действие». – Она чуть помедлила, добавив с деланной серьезностью: – «Мне велено за вами присматривать. Чтобы вы ничего… не натворили».
Елена замерла с чашкой у губ. Потом из ее горла вырвался тихий, чистый смех. Звонкий и настоящий. Он эхом прокатился по пустой столовой, смывая остатки ночного напряжения.
«О, Жизель!» – воскликнула она, все еще смеясь. – «Какая же ты прелесть! «Не натворила»… Да я сейчас готова творить только чудеса спокойствия! Прикажи подать чай в Зимний сад. И позови Мари. Пусть день будет легким».
Жизель не смогла сдержаться – ее лицо расплылось в широкой, сияющей улыбке. Она быстро кивнула и скрылась, чтобы выполнить поручение, ее смех еще долетал из каменного коридора, продуваемого сквозняками.
День действительно выдался легким, почти праздничным, несмотря на метель, кружившую за высокими окнами. Они пили чай в просторной оранжерее – Елена, Жизель и Мари. Теплый, влажный воздух был напоен ароматом цитрусовых и земли. За стеклянными сводами бушевала вьюга, засыпая парк пушистым снегом, а здесь, под сенью пальм и древовидных папоротников, журчали маленькие фонтаны, рассыпая бриллиантовую пыль. Здесь, в тепле и зелени, подальше от комнаты кошмара и коридоров угрозы, Елена позволила плечам опуститься. Она слушала тихий смешок Мари, наблюдала за спокойными движениями Жизель. Никаких вздрагиваний при шорохе за дверью, никаких поисков угрозы во взглядах. Разговоры вертелись вокруг простых вещей. Мари, видя непринужденность госпожи, постепенно расслабилась, ее щеки порозовели от приятного тепла. Обед они снова съели вместе, в том же тропическом оазисе, под негромкое щебетание канареек в золоченых клетках и мерный плеск воды. Этот час тихого общения, лишенного подвоха, был бальзамом для ее израненной души. Она не забыла, но здесь, сейчас, она могла просто быть – не жертвой, не актрисой, а собой. Это был день передышки, день накопления сил перед неизбежной бурей, которая бушевала не только за стенами усадьбы.
После обеда, когда Мари отправилась помогать на кухню, а Жизель занялась мелкими делами, Елена почувствовала потребность в тишине и сосредоточении. Она направилась в библиотеку. Прохладный, пропитанный запахом старой бумаги и кожи воздух встретил ее как старый друг. Полки, уходящие под потолок, хранили мудрость веков и, возможно, ключи к ее собственному будущему. Она бродила между рядами, пальцы скользили по корешкам, пока не наткнулись на томик Монтеня. «Опыты». Ирония судьбы. Книга Монтеня в руках была не только бегством, но и попыткой вернуть контроль над своими мыслями, отогнать навязчивые образы силой разума. Она устроилась в глубоком кожаном кресле у высокого окна, откуда была видна подъездная аллея, и погрузилась в чтение, стараясь отогнать назойливые мысли о Бернаре, о времени, о страхе, притаившемся за стенами этого кажущегося покоя.
Тишину нарушил лишь осторожный стук в дверь спустя час. Елена не подняла глаз от книги.
«Войдите», – сказала она тихо, но так, что голос прозвучал отчетливо сквозь тяжелую древесину.
Дверь скрипнула. На пороге стоял Бернар. Его обычно невозмутимое лицо выражало крайнюю степень озабоченности и вопросительности. Жизель, видимо, успела нашептать ему достаточно.
Елена медленно подняла голову. Встретила его взгляд своими темными, как бездонные колодцы, глазами. В них не было ни страха, ни просьбы. Только лед, сталь и безоговорочное требование.
«Месье Бернар», – произнесла она, указывая на стул напротив и на развернутый перед ней пергамент. – «Садитесь. У нас очень мало времени. И вам предстоит узнать кое-что... шокирующее. А затем – помочь мне сокрушить одного очень высокомерного вора».
Холод в ее голосе был сильнее любого крика. Бернар, не говоря ни слова, шагнул в библиотеку, и дверь тихо закрылась за ним, отгораживая ледяную крепость мести от остального мира. Бернар слушал, не перебивая. Елена наблюдала за его реакцией – неверие, гнев, праведное возмущение. Видеть его ярость за нее, его готовность действовать, было мощным подтверждением: она не одна, ее боль и гнев – справедливы. Это не ее стыд, а их преступление. Это знание добавляло прочности ее внутреннему стержню. Когда Елена закончила, показав ему драгоценный пергамент настоящего завещания, в его глазах вспыхнул холодный, профессиональный гнев.
«Это… чудовищно, Ваше Сиятельство», – прошептал он, осторожно беря документ. Его пальцы, привыкшие к бумагам, тщательно изучили качество пергамента, сургучную печать, знакомый изящный почерк Гаспара. «Сомнений нет. Это подлинник. И его содержание…» – Он покачал головой. – «Граф Гаспар был мудрым человеком и горячо любил вас. Он обеспечил вам полную свободу и власть». Его слова о любви Гаспара, о ее свободе и власти, пробили маленькую брешь в ледяной крепости. Не слезу, но волну тихой благодарности к человеку, который, не зная Лию, защитил Елену (и теперь ее) от рабства. Гаспар стал незримым союзником.