Три дня. Слова ударили Елену, как обухом по голове. Ледяная крепость внутри дрогнула, и в образовавшуюся трещину хлынул леденящий, животный страх. «Три дня! А Бернар? Где Бернар? Если он не успеет… Монастырь… Клеманс…» Картины будущего, мрачного и беспросветного, мелькнули перед ее мысленным взором. Волна паники поднялась, грозя захлестнуть. Но вместо того, чтобы дать ей волю, Елена инстинктивно сжала ее внутри. «Нет. Не сейчас. Дыши. Четыре вдоха. Четыре выдоха.» Кровь отхлынула от лица, пальцы под столом вцепились в колени так, что побелели костяшки. Этот краткий, почти автоматический ритуал дыхания, отработанный до боли, сработал. Волна отступила, оставив ледяную ясность. Страх не исчез, но он больше не парализовал.
Но внешне… Внешне она защебетала, как перепуганная, но восторженная птичка. Захлопала в ладоши.
«О! Так скоро!» – ее голос звенел неестественно высоко. – «Как чудесно! Я так счастлива!» – Она устремила на Филиппа сияющий взгляд. – «Мой Филипп! Мы будем мужем и женой! Ах, платье! Мне нужно самое прекрасное платье!»
Филипп взглянул на нее с нескрываемым раздражением.
«Платье?» – фыркнул он. – «Зачем тебе платье? Обвенчаемся тихо, без лишней помпы. Все равно потом…» – он запнулся, спохватившись. – «Потом будешь отдыхать».
Шанс! Мысль пронеслась в голове Елены молнией. Отсрочка!
Она надула губы, изобразив детскую обиду. Ее нижняя губа даже задрожала.
«Но Филипп!» – заныла она жалобно. – «Я хочу быть красивой для тебя! Самой красивой невестой! Как же я пойду к алтарю в чем попало? Ты же меня любишь?» – Она посмотрела на него умоляюще, с дрожащим подбородком. «Сыграй, сыграй до конца».
Анжелика вздохнула, раздраженно постучав ногтем по столу.
«Прекратите!» – ее голос разрезал воздух. – «Платье будет. Какое захочешь, Елена. Выбирай ткань, фасон. Швеи приедут сегодня». – Она бросила сыну укоризненный взгляд. – «Пусть невеста порадует себя и нас».
Филипп махнул рукой, как отмахиваются от назойливой мухи.
«Делайте что хотите», – буркнул он, отодвигая стул. Его лицо выражало предельную степень досады. – «Меня до вечера не будет. Дела».
Елена инстинктивно вскочила, порывистость ее движения была частью роли влюбленной дурочки, но также в ней был и порыв настоящего отчаяния.
«Филипп, я с тобой!» – начала она, делая шаг к нему.
Он резко обернулся, его взгляд был жестким, как кремень.
«Сядь». – Одно слово. Холодное, приказное. Тон, которым говорят с непослушной собакой.
Елена замерла. Потом ее лицо исказилось гримасой обиды. Глаза мгновенно наполнились слезами – большими, искренними на вид каплями, которые покатились по щекам. Она всхлипнула.
«Ты… ты меня не любишь…» – прошептала она сдавленно, опускаясь на стул и закрывая лицо руками. Ее плечи затряслись. «Плачь, плачь громче, дура несчастная!»
Филипп замер на мгновение, глядя на эту сцену. На его лице боролись брезгливость, раздражение и что-то похожее на панику. Он явно не знал, как реагировать на эти слезы безумия.
«Люблю, люблю…» – пробормотал он сдавленно, неловко, и почти побежал к двери, как будто спасаясь от чумы. – «Вечером… буду…»
После его бегства в столовой воцарилась тяжелая тишина. Анжелика смотрела на Елену с плохо скрываемым отвращением.
«Успокойся, дитя. Соберись. Швеи скоро будут». – Она встала. – «Я тоже занята. Поплачь, если надо, но недолго, а то глаза опухнут».
Елена, всхлипывая в ладони, лишь кивнула. Она слышала, как дверь за свекровью закрылась. Только тогда она позволила себе опустить руки. Слезы мгновенно высохли. На лице не было ни обиды, ни печали – только холодная усталость и всепоглощающий страх. Три дня. Всего три дня.
Она не стала доедать. Поднялась и, сохраняя вид убитой горем невесты, пошла в свою комнату. Там она заперлась, упала лицом в подушки и сделала вид, что заходится в рыданиях. На самом деле она лежала неподвижно, слушая стук собственного сердца, слишком быстрый, слишком громкий. Каждая минута тянулась как час. Где Бернар?
Перед обедом приехали швеи – две смущенные женщины с большими тюками тканей и журналами мод. Елена приняла их с видом капризной, но воодушевленной невесты. Ее «горе» улетучилось, сменившись лихорадочным энтузиазмом. Она выбрала самый сложный, многослойный фасон – с кружевами, вышивкой, шлейфом. И ткани – самые дорогие, самые капризные в работе: тяжелый шелк, тончайший брюссельский гипюр, серебряную парчу. Касание роскошных тканей – шелка, гипюра – не вызвало привычного спазма отвращения, связанного с прикосновениями. Вместо этого она сосредоточилась на их текстуре, весе, тактике – это было оружие проволочки, а не напоминание о насилии. Она видела, как переглянулись швеи, как побледнела Анжелика...
«Мадам», – одна из швей робко попыталась возразить, бледнея, – «три дня… Это… Это невозможно! Такая работа требует недели!»
Елена округлила глаза, изобразив шок и разочарование.
«Неужели?» – ее голос задрожал. – «Но я так мечтала об этом платье! Оно должно быть совершенным! Без него…» – она опустила голову, затем подняла влажный, полный мольбы взгляд, – «без платья моей мечты я не могу идти под венец. Ни за что! Если не успеете… значит, свадьбу придется перенести. До тех пор, пока оно не будет готово». – Произнося эти слова со сладкой непреклонностью, она почувствовала крошечный прилив силы. Она манипулировала ими, используя их же ожидания против них. Это был акт восстановления власти в ситуации, где ее пытались лишить воли.
«Мы… мы постараемся, мадам», – пробормотала старшая швея, уже мысленно считая сверхурочные часы и прикидывая, кого еще можно позвать на помощь.
«О, спасибо! Я знала, что вы волшебницы!» – Елена засияла. Но внутри не было ни радости, ни надежды. Только страх, что и этот ход не сработает. Что они все равно успеют. Что Бернар опоздает.
Обед она попросила подать в комнату, сославшись на расстройство от утренней сцены с Филиппом. Она не могла вынести вида Анжелики, ее оценивающего, холодного взгляда. Еда стояла нетронутой. Она ходила по комнате, как пантера в клетке, прислушиваясь к каждому звуку со двора. Бернар, где ты?
Вечерний ужин был испытанием на прочность. Филипп вернулся поздно, от него разило конюшней, потом и, главное, перегаром. Он наливал себе вино стакан за стаканом, мрачнея с каждой минутой. Анжелика не пришла, сославшись на усталость. Они были одни за огромным столом.
Филипп начал говорить. Грубо. Пошло. Намекая на будущую брачную ночь с циничной откровенностью, которая еще месяц назад заставила бы ее содрогнуться. Он искал в ней страх, отвращение – признаки той гордой женщины, которую он хотел сломить.
Его слова бились о ее сознание, как грязные камни. Внутри поднималась знакомая волна тошноты и унижения. «Отделись. Это не про тебя. Это спектакль. Он – объект, мишень». Она сознательно включила режим холодного наблюдателя. Ее «безумный» взгляд был щитом, за которым прятался расчетливый разум, фиксирующий каждую его попытку спровоцировать, и ее собственную, железную способность не дать ему этого.