Но Елена смотрела на него не моргая. Ее взгляд был полон того самого навязчивого, безумного обожания. Она ловила каждое его грубое слово, кивала, улыбалась сладко и глупо, словно слушая любовные сонеты. Она даже наклонилась ближе, подпирая подбородок рукой, смотря ему прямо в рот с видом завороженной ученицы.
Его провокации разбивались о каменную стену ее притворного идиотизма. Ему стало скучно. Отвратительно скучно. Он хотел борьбы, а получил… эту. И когда он встал, отшвырнув салфетку, она почувствовала не только отвращение, но и горькое удовлетворение: он проиграл этот раунд. Она контролировала динамику. Ее нервы были натянуты до предела, но контроль она не потеряла.
«Устал», – буркнул он, вставая. Пошатнулся. – «Пойду спать».
Елена тут же вскочила.
«Я тебя провожу, мой любимый!» – воскликнула она с энтузиазмом. – «Соскучилась по тебе! По твоим крепким рукам… Помочь раздеться?» – Она сделала шаг к нему, руки уже потянулись, чтобы схватить его за рукав.
Филипп отпрянул, как от огня. Его лицо исказилось гримасой настоящей паники и отвращения. Он скуксился, как лимон, выжатый досуха.
«Не-не-не стоит!» – затараторил он, пятясь к двери. – «У меня… живот болит! С утра! Совсем расстроился!» – Он судорожно сглотнул, хватаясь за живот в немой игре. – «Нужно лечь! Одному! Покой!» – И, не дожидаясь ответа, он чуть ли не бегом выскочил из столовой, его шаги затихли в сторону его спальни, а не ее.
Елена осталась одна в огромной, внезапно опустевшей столовой. Тикали часы. Пахло холодной дичью и остывшим вином. Тень триумфа была горькой. Она выиграла этот раунд. Он бежал от нее. Но цена… Цена была ее истощенными нервами, леденящим страхом за будущее и абсолютной, высасывающей силы усталостью.
Она медленно поднялась в свою комнату. Каждая ступенька давалась с усилием. Жизель помогла ей снять платье, и Елена почувствовала, как дрожат ее собственные руки. Она не могла говорить. Но когда Жизель коснулась ее плеча с немым вопросом, Елена не вздрогнула. Прикосновение верной служанки не было угрозой. Она позволила этому прикосновению быть, ощутив крошечный якорь безопасности в море усталости. Она покачала головой... Упав на кровать, она уткнулась лицом в прохладную подушку. «Прохлада. Тихо. Безопасно пока». Она сознательно искала ощущения, которые могли бы заземлить ее, вытащить из петли страха и истощения.
Ледяная крепость стояла. Но ее стены сегодня выдержали слишком много. Они звенели от напряжения, покрылись тончайшей паутиной трещин. Страх – страх не успеть, страх перед свадьбой через три дня, страх за Бернара – сжимал сердце ледяным кулаком. «Но ты выстояла. Весь день. Снова». Эта мысль, как слабый луч сквозь трещины, принесла не облегчение, но подтверждение своей силы выдержки.
«Поскорее бы…» – единственная мысль крутилась в опустошенной голове, сливаясь с темнотой за закрытыми веками. – «Поскорее бы вернулся Бернар...»
Жизель, не спрашивая, накрыла ее легким пледом. Простое действие заботы. Елена не отстранилась. Она втянула воздух, пытаясь дышать глубже, медленнее. «Выжила еще один день. Завтра – снова в бой». Три дня. Тикали последние часы.
Глава 27. Звон Разбитого Обмана
Три дня. Три коротких, стремительных, как падающая звезда, дня. Они пронеслись в вихре мерзкого ожидания и тихой, сжирающей изнутри паники. Швеи, бледные от недосыпа, с красными от напряжения глазами, доделывали свое чудо – платье, которое должно было стать саваном свободы. Каждый стежок, каждая булавка казались Елене последним гвоздем в крышку ее гроба.
Она двигалась как автомат. Ела, что подавали. Отвечала на вопросы Анжелики и Филиппа их же слащавым тоном влюбленной дурочки. Но внутри все сжалось в ледяной, трепещущий комок страха. Каждый взгляд Филиппа, полный скрытой гадливости и торжества, каждый сладкий яд в голосе Анжелики – «Не волнуйся, дитя, все будет прекрасно!» – отзывались новой волной тошноты.
Филипп и Анжелика списывали ее бледность, тень под глазами, нервные движения пальцев на «естественное волнение сумасшедшей невесты». Они переглядывались, когда думали, что она не видит, и в их глазах читалось презрительное удовольствие. «Дурочка, не знает, что ей уготовано». Их вежливость была гладкой, как лезвие ножа, готового вонзиться ей в спину после произнесения роковых слов в церкви.
Время сжималось, как удавка. Свадьба. Сегодня.
Утро началось кошмаром. Швеи дрожащими руками помогали натянуть на нее тяжелый, ослепительно белый шелк, расшитый серебряными нитями. Платье было прекрасно и ужасно одновременно. Оно стягивало грудь, тяжелый шлейф волочился по полу, как кандальная цепь.
Елена вскрикнула, как только ткань коснулась кожи.
«Колючее! Оно колется! Как крапива!» – заныла она, беспомощно дергая руками и стараясь отодвинуться от швей. – «Снимите! Снимите немедленно! Оно меня режет!» Она начала тереть руки, изображая страдания, хотя шелк был гладким, как вода. Одна из швей чуть не заплакала от напряжения. Анжелика, наблюдавшая за процессом, сжала губы в тонкую ниточку.
«Это просто твое волнение, милая,» – произнесла она сладким, как патока, голосом. – «Шелк самый нежный. Ничего не колется. Продолжайте, девочки».
Елена почувствовала, как ледяная ярость подкатывает к горлу. «Нет? Тогда вот тебе!» Она сумела зацепиться шлейфом за ножку туалетного столика и рванулась вперед. Раздался неприятный звук рвущегося шва. «Ой! Помогите! Платье испорчено, как теперь замуж выходить? Все пропало!» – запричитала она. Филипп, стоявший в дверях и наблюдавший за этим фарсом, глухо застонал и отвернулся к окну, его плечи напряглись от сдерживаемой ярости. Анжелика бросила на него предупреждающий взгляд. «Ерунда, милая, маленький шовчик. Починим за минуту. Филипп, дорогой, не нервничай, выйди, подыши воздухом».
Елена смотрела в зеркало на призрак невесты с огромными, темными, полными немого ужаса глазами. Бернара не было.
Парикмахер укладывал ее темные волосы, вплетая жемчужные нити. Каждое прикосновение щипцов, каждое вплетенное зерно жемчуга было как удар молотка по гвоздю. Руки девушки дрожали. Бернара не было. Страх сжимал горло, подкатывал комом. Тошнота.
Елена решила сделать процесс невыносимым. При первом же касании теплых щипцов к волосам она взвизгнула:
«Ай! Горячо! Ты меня жжешь!» – и резко дернула головой, чуть не вырвав щипцы из рук парикмахерши. Та ахнула и отпрянула.
«Простите, Ваше Сиятельство, я... я только прикоснулась...» – залепетала она.
«Кусается!» – завопила Елена, когда парикмахерша попыталась снова поднести щипцы. – «Оно кусается, как змея! Убери эту гадость!» Она замахала руками перед лицом, отгоняя невидимых змей. Филипп, вернувшийся в комнату, замер в дверях, его лицо стало каменным. Анжелика быстро подошла и нарочито нежно взяла Елену за руки.