Выбор мужа... Это был не просто выбор спутника. Это был выбор: сохранит ли она этот мир, эту свободу, эту власть над своей жизнью? Или отдаст ее в чужие руки – короля, мужа, света?
Пламя в камине отразилось в ее темных глазах – не только спокойных и твердых, но теперь и полных холодного расчета и железной решимости. Бал у маркиза де Тревиля... Он будет не развлечением. Он будет полем битвы. Первым сражением в новой войне – за право быть единственной хозяйкой Марьино и своей судьбы. И Елена де Вольтер была готова к этой войне. Она подбросила полено в огонь, наблюдая, как яростно вспыхивают новые языки пламени. Клеманс молча наблюдала за ней, ее тихое присутствие было и предостережением, и поддержкой одновременно.
Глава 39. Серебряные Нити и Тревожный Звон
Две недели в Домено промчались вихрем. Гул рабочих, аромат свежескошенной травы для растущих клумб Алисы и терпкие ноты новых парфюмерных экспериментов Луки смешивались в воздухе, насыщенном предчувствием. Бал у маркиза де Тревиля приближался, неумолимый, как смена времен года.
За неделю до события во двор въехала карета де Сен-Клу. Но из нее вышел лишь Шарль. Юноша был непривычно серьезен, даже напряжен. Его беззаботное лицо застыло в сосредоточенной маске, а в глазах горел огонек решимости, смешанный с робостью.
«Графиня», – поклонился он перед Еленой, встретившей его на крыльце, с внезапно обретенной грацией. – «Ваш сад... он поистине восхитителен. Лучшее, что мне доводилось видеть в этом сезоне». Комплимент звучал заученно, но искренне.
Елена улыбнулась, сразу уловив истинную причину визита. «Благодарю, Шарль. Милости прошу в гостиную. Чай ждет».
В прохладной полутьме гостиной, пока Жизель наливала чай и подавала изысканные пирожные от Марфы, Шарль нервно теребил кружевной манжет. Он отпил глоток, поставил чашку с легким звоном и, собравшись с духом, устремил на Елену прямой, честный взгляд:
«Графиня... Елена. Я приехал просить вас о великой чести. Позвольте мне сопровождать вас и мадемуазель Клеманс на бал к маркизу де Тревилю».
Тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, повисла густо. Елена изучала его. Серьезность не была напускной. В его взгляде читалась искренняя заинтересованность, юношеская надежда и страх быть отвергнутым. Он не бросался в ноги с клятвами, не сулил небеса – он просил о конкретном жесте доверия, о шансе быть рядом в важный вечер. И в этот миг, глядя на его открытое, полное ожидания лицо, Елена вдруг реально его рассмотрела. Не как пешку в игре своих родителей, а как Шарля. Молодого, искреннего, немного наивного «душку», чьи чувства были чисты и пылки. Он не был похож на Лео, использовавшего ее холодно и расчетливо. Он не был как Филипп, чья похоть оставила в душе лишь горечь и отвращение (слава Богу, без последствий, но шрам на душе остался). Шарль... он не причинил бы ей боли намеренно. В его чувствах не было насилия, только обожание.
Семью де Сен-Клу можно было понять. Богатая, молодая вдова на исходе траура – желанная добыча. Брак сулил состояние Домено и усиление их дома. Расчет был циничен и очевиден. Елена понимала: Шарль – их орудие. Но глядя на него сейчас, она почти жалела его. Ей хотелось, чтобы он был счастлив. Но не с ней. Она была ему не пара. Ее душа была изранена, слишком стара и тяжела для его легкого, юного огня. Она шла к другой цели – к свободе, к власти над своей судьбой.
«Шарль», – сказала она мягко, но без слащавости, – «ваше предложение очень любезно. И... я принимаю его. Буду рада видеть вас своим кавалером на балу у маркиза».
Лицо Шарля озарилось безудержной радостью, как солнце, прорвавшее тучи. «Правда?!» – вырвалось у него. Он вскочил, едва не опрокинув чашку. «О, графиня! Благодарю вас! Клянусь, я буду самым внимательным, самым галантным кавалером! Я...» Он запнулся, смущенно поправив камзол. «Простите мою горячность».
«Ничего, Шарль», – успокоила его Елена, и на этот раз ее улыбка была теплее. – «Искренность – редкая и ценная добродетель. А теперь, не угодно ли отобедать? Марфа, кажется, превзошла себя в вашу честь».
Обед прошел в приятном, хотя и наэлектризованном юношеским восторгом, напряжении. Шарль старался блистать остроумием и осведомленностью, но его взгляд постоянно тянулся к Елене, полный немого обожания. Она отвечала любезно, направляя разговор на охоту, парижские новости, успехи Алисы, искусно поддерживая дистанцию. Она видела, как он ловит каждое ее слово, как сияет от ее внимания. Это было лестно, обременительно... и немного щемяще. Она не хотела обманывать его надежды, но и резко обрывать его порыв сейчас, накануне бала, было жестоко и неразумно. Игра требовала осторожности, но в ней просыпалось и простое человеческое желание не причинять боль этому искреннему мальчику. «Эгоистка?» – мелькнула мысль. «Пожалуй. Но я пережила использование Лео, свою смерть, смерть мужа Елены, грязь Филиппа... Разве я не заслужила право выбирать свое счастье? Разве я обязана жертвовать собой ради чьих-то амбиций или юношеских иллюзий? Король? Пусть ищет другую жертву для своих игр. Я не хочу замуж за незнакомца. Я хочу... Домено. Свободу. Покой».
После отъезда окрыленного Шарля Елена направилась в новое ателье. Воздух здесь пах свежим сукном, нитками и сосновой стружкой. Катрин кроила серебристо-серый шелк. Мари и Жаннет подшивали детали под наблюдением Жана, полировавшего изящные серебряные застежки – его кузнечное мастерство обрело новое применение.
На манекене сияло почти готовое платье Елены. Глубокий, как предрассветное небо, черно-синий бархат, тяжелый шелк с серебристым отливом. Безупречный крой, строгий фасон, подчеркивающий силу и достоинство, а не кокетство. Лишь тончайшая серебряная вышивка по подолу и манжетам, напоминающая ту самую траурную цепочку, добавляла таинственности. Рядом, на втором манекене, блистало платье Клеманс – изумрудный шелк, струящийся, как вода в лесном ручье, с вышивкой в виде золотистых листьев. Оно было моложе, светлее, но не менее элегантно. Два наряда, два характера, две судьбы, готовые к балу.
«Ваше Сиятельство...» – Катрин отложила ножницы, в глазах – гордость и робость. – «Надеемся, угодили. Примерка завтра. Остались последние стежки».
«Катрин, это... великолепно», – восхищенно выдохнула Елена, касаясь прохладного шелка своего доспеха. Платье Клеманс тоже вызвало ее искренний восторг. – «Вы и ваши дочери – волшебницы. Мадемуазель Клеманс будет в восторге от изумруда».
Жан поднял голову, его суровое лицо смягчилось. «Супруга ночей не спала, Ваше Сиятельство. Рады стараться».
Вечером, в тишине спальни, Елена стояла перед зеркалом. Платье висело рядом, излучая спокойную мощь. Оно было эволюцией. От ледяной неприступности траура – к силе темной, глубокой воды или закаленной стали. «Холодное пламя» не погасло. Оно сменило оболочку, стало иным, но не менее мощным. Ее щитом. Она мысленно примеряла его. Этот цвет... Он был не о смерти. Он был о... Выживании. Достоинстве. Ее праве на счастье, каким она сама его себе определит.
Она подошла к окну, глядя на уснувшие сады Домено. Через неделю – бал. Через неделю – конец траура. Через неделю – начало открытой охоты на графиню де Домено. Образ Шарля, его сияющие от счастья глаза, всплыл перед ней. Он был оружием в руках семьи, но и живым человеком, чью хрупкую надежду она, эгоистично или нет, пока поддерживала. Его чувства делали его уязвимым и... опасным для ее планов безмятежного владения Домено. Но за спиной у нее была смерть Лео, предательство, насилие Филиппа, борьба за выживание в этом теле и в этом мире. Она сжала кулаки. Да, она была эгоисткой. Она заслужила право бороться за свое спокойствие, за свой Домено, за свою свободу от королевских указов и браков по расчету. Она достойна счастья – не такого, каким его видят другие, а своего собственного.