Выбор оружия (платья): Она отвергла траурный бархат как слишком явный вызов и выбрала оружие из тяжелейшего черного гродетура. Ткань, с ее характерным рельефным рубчиком, поглощала свет, создавая впечатление глубокой, непроницаемой тьмы. Лишь на острых сгибах и под определенным углом мерцало тусклое серебро самой фактуры ткани, как отдаленные звезды в безлунную ночь. Строгий силуэт подчеркивал ее хрупкую стать: узкий лиф, плотно облегающий торс без излишеств, глубокое V-образное декольте, выставлявшее напоказ ледяную бледность ее безупречной кожи – не мертвенную, но неприступную. Юбка, расширенная книзу скромным, но необходимым для бала кринолином, ниспадала широкими, архитектурными складками, подчеркивая осанку и создавая образ властной сдержанности. Единственным разрешенным трауром украшением служило сдержанное черное венецианское кружево. Оно геометричной каймой обрамляло декольте и узкие манжеты, контрастируя своей ажурной сложностью с гладкой строгостью темных волос, убранных в безупречную, лишенную украшений прическу. Это был не просто наряд – это был доспех из ткани и воли. Безупречный. Недосягаемый. Сильный.
«Дать шанс?» – этот вопрос витал в воздухе, пока она репетировала у зеркала. – «Ну посмотрит она еще, чего стоит этот Леонард де Виллар.»
Она остановилась перед зеркалом, выпрямив спину. Глаза в отражении горели решимостью, смешанной с тревогой.
«Один раз я уже обожглась на любви», – тихо сказала она своему отражению. – «Второго раза не будет. Не будет.»
Она была готова. Готова войти в его логово. Готова встретить его взгляд (или избежать его). Готова ответить на его слова (или уклониться). Готова выдержать все испытания этого бала.
И посмотреть, устоит ли перед ее холодной, безупречной защитой его знаменитое обаяние и та самая «новая почва», о которой говорила маркиза. Балу быть. Игре – начаться.
Глава 46: Утро Ледяной Королевы
Рассвет едва коснулся крыш Парижа бледными пальцами, а в будуаре графини де Вальтер царил хаос, достойный штурма Бастилии. Мари, юная горничная, металась, как ошпаренный воробушек. Ленты путались под ногами, щипцы для завивки грохотали о мрамор туалетного столика.
«Мадам, простите! Эти проклятые локоны… они живые! А платье… о, Господи, платье! Бернард ругается – карета через час!»
Елена сидела неподвижно, словно статуя из самого холодного мрамора. В зеркале отражалось лицо, где лишь легкие синяки под глазами выдавали бессонную ночь, тщательно замаскированные Алисиными снадобьями. Внутри – адское биение сердца, предвкушение схватки. Снаружи – только ледяная гладь.
«Дыши. Только дыши». Она поймала в зеркале испуганный взгляд Мари. «Спокойно, Мари», – голос Елены прозвучал удивительно ровно. – «Все успеем. Забудь о локонах. Собери вот так. Выше. Проще. Элегантнее.»
Она наблюдала, как дрожащие пальцы служанки наконец укрощают непокорные пряди, укладывая их в строгую, гладкую волну, собранную на затылке. Никаких завитков, никаких украшений. Лишь линия шеи, бледная и хрупкая, как фарфор. Простота – ее кольчуга.
Потом – Платье.
Оно лежало на кушетке, темное, величественное, словно доспехи из ночи. Глубокий траур, тяжелейший черный гродетур, поглощающий свет. Лишь на острых сгибах – призрачное мерцание тусклого серебра. Мари и примчавшаяся на подмогу Жизель замерли, благоговейно приподнимая его. Ткань была не просто тяжелой – она была весомой. Судьбой. Строгий лиф, узкий, как футляр, облегал торс. Глубокое V-образное декольте выставляло напоказ ледяную бледность кожи – ее щит. Пышные панье обещали стать крепостными стенами. Застегивая бесконечные крошечные крючки, Жизель шептала молитвы, боясь повредить драгоценную броню.
Единственное украшение – черное венецианское кружево. Геометричные узоры оправляли декольте и узкие манжеты, резко контрастируя с гладкой простотой волос. Елена повернулась перед зеркалом. Отражение захватило дух. И ужаснуло. Она была воплощением неприступной красоты и ледяного достоинства. Королева Тьмы. Ни цвета, ни блеска. Только глубина черного, призрачное серебро складок, мертвенная бледность и ажурная чернота кружева. Идеальное оружие.
«Духи, мадам?» Мари протянула крошечный флакон. Аромат Алисы: ландыш, иней, щепотка горькой смолы.
Елена кивнула. Легкое прикосновение прохладной жидкости к запястьям, за ушами. Облачко аромата окутало ее – ландыш и свежий лед. Невидимая, но ощутимая защита. Щит был надет.
Спускаясь по лестнице, она чувствовала, как гродетур тяжело струится вокруг ног, панье качаются, отмеряя шаги. Бернар ждал внизу. Его каменное лицо не дрогнуло, но в глазах – редкая искра.
«Карета подана, мадам. Вы… безупречны.» В его устах это звучало как высшая похвала солдату перед атакой.
«Спасибо, Бернар. В путь.»
Дорога в особняк Вилларов превратилась в туннель из стука копыт и грохота колес по булыжнику. Ритм бил в виски. За окном мелькали расплывчатые пятна света – золотистые окна таверн, тускло-желтые фонари, багровые отсветы от каминов в высоких окнах. Чужие, равнодушные островки жизни в спящем городе. Елена сжала руки в замок, гоня прочь дрожь. В голове стучал метроном наставлений:
Реверанс. Легкий. Точно.
Улыбка. Губы. Ни капли тепла в глазах.
Взгляд. Мимо. На эполет. На люстру. На бокал. НИКОГДА – в глаза. НИКОГДА надолго.
Слова. «Благодарю». «Очень любезно». «Извините». Короче. Суше.
Прикосновения. Избегать. Кончики пальцев. Мимоходом.
«Дать шанс? Посмотреть, чего он стоит?» – ехидный шепот маркизы прорезал мысли. «Хорошо. Посмотрю. Но издалека. За стеной. Я уже однажды поверила…» Вспышка: Лео. Его улыбка и глаза, его объятия и … Острая, знакомая боль в груди. «Второго раза не будет. Не позволю. Не подпущу. Меня больше не сломят».
Карета резко замедлила ход. Яркий свет факелов ударил в глаза. Гул голосов, смех, взрывы музыки – все смешалось в оглушительный водопад звука. Сердце Елены рванулось в горло. Она вдохнула – глубоко, до дрожи в ребрах – и выпрямила спину под тяжестью гродетура. Ледяная Королева готова к выходу.
Дверцу распахнул чужой лакей. Холодный ночной воздух обжег лицо. Елена медленно вышла. Перед ней вздымался особняк Вилларов, залитый потоками теплого света из высоких окон. Сквозь открытые двери лился каскад музыки – струнной, игривой, назойливо веселой – и густой гул десятков голосов, смешавшийся с хрустальным звоном бокалов. Сотни глаз – острых, любопытных, оценивающих – впились в нее. Мелькали яркие пятна платьев – малиновые, лазурные, изумрудные, ослепительно-белые. Бриллианты и золото сверкали, как нарочитая насмешка над ее скромным видом. Она подняла подбородок. И – будто удар хлыстом по воздуху – увидела его.