Елена подняла подбородок. «Могу, граф. И буду. Если, конечно, моя помощь не помешает вашим… мастерам?» Она нарочито оглядела застывших рабочих. Кто-то сглотнул громко.
Леонард провел рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль (или пытаясь стереть шок). «Нет… То есть… Помешать? Нет, конечно, но…» Он снова замолчал, явно борясь с внутренним хаосом. Потом его взгляд стал цепким, изучающим. Он окинул ее с головы до ног – не как мужчина женщину, а как инженер неожиданно прибывшее оборудование. «Восхищение? Да. Но и… подозрение? Непонимание? Он думает, что я сумасшедшая?» – заныло внутри. «Или… или ему такие не нравятся? Может, он любит хрупких барышень в кринолинах? Господи, Елена, вообще ты о чем думаешь?!»
«Мартен!» – вдруг рявкнул Леонард, заставив плотника вздрогнуть. – «Дайте графине… э-э-э… молоток поменьше и покажите, как забивать клинья в опалубку там, у угла. Аккуратно!» Его приказ звучал как капитуляция перед неизбежным. И… как осторожная забота? «Аккуратно»!
И началось. Елена взяла в руки молоток. Он был тяжелее, чем она ожидала, но… родной. Как будто ее руки помнили эту тяжесть. Она подошла к указанному месту, под чутким (и все еще шокированным) взглядом Мартена. «Сосредоточься. Прицелься. Удар!» Клин вошел глубже. Еще удар! Еще! Она била ритмично, сильно, с удовольствием чувствуя отдачу в руке. «Вот так. Вот так, Леонард де Виллар. Смотри. Я не картинка. Я не наблюдатель.»
Потом был раствор. Большое корыто, лопата, песок, известь, вода. Марта прислала ей передник поверх костюма – практично. Елена влезла в корыто сапогами (рабочие ахнули) и начала месить. Грязь? Плевать! Пот на лбу? Ерунда! Она месила энергично, чувствуя, как работают мышцы спины и плеч. Это было… освобождающе. Гораздо лучше, чем сидеть в душной гостиной.
И все это время она чувствовала его взгляд. Он неотрывно следил за ней. Иногда издалека, иногда подходя ближе под предлогом проверки работы. Его выражение было нечитаемым. То ли восхищение (когда она ловко поправила соскальзывающую доску), то ли глубочайшее недоумение (когда она попросила у Мартена рубанок и уверенно прошлась им по кромке). То ли… страх?
«Нравлюсь ли я ему сейчас?» – этот вопрос гвоздем сидел в ее голове, отвлекая от работы. «Или он просто потрясен моей наглостью?» Она ловила его взгляд – и тут же отворачивалась, делая вид, что полностью поглощена вбиванием очередного гвоздя или замешиванием цемента. Она забивала гвозди с особым усердием, как будто вколачивая в доски свои сомнения и надежды. В доски своей будущей школы. И, возможно, в гроб своей безупречной репутации светской дамы. Но это казалось малой платой за то, чтобы быть здесь. Рядом с ним. Не за стеклом.
Однажды их руки случайно коснулись, когда он передавал ей уровень. Мимолетное прикосновение через перчатки. Искра. Тепло. Но в его глазах – не только вспышка того знакомого влечения, которое она видела раньше, но и… ледяная тень вопроса.
Елена резко отдернула руку и с удвоенной яростью вонзила гвоздь в доску. «Я – Елена де Вольтер. Хозяйка. Партнер. Женщина, которая больше не будет сидеть сложа руки. А нравлюсь ли я тебе в этих брюках, господин де Виллар?» – она мысленно бросила вызов его нечитаемому взгляду. «Разбирайся сам. А я пока буду строить школу.»
Однажды, когда они вдвоем выравнивали доску для стола в будущем классе, Лео не выдержал. Он смотрел, как ее сильные, но изящные пальцы уверенно держат рубанок.
«Вы... удивительная, графиня», – произнес он тихо, не отрывая взгляда от ее рук. «Где вы научились... всему этому? Это необыкновенно.»
Елена не остановилась, лишь чуть замедлила движение рубанка. Ее профиль был непроницаем.
«Жизнь, граф», – ответила она просто, не глядя на него. «Иногда учит не только вышивать крестиком и танцевать менуэты. Иногда учит держать молоток.»
Рубанок скользнул по дереву с ровным шипением. Стружка, тонкая и упругая, завилась у ее ног. Больше он не произнес ни слова. Но она чувствовала его взгляд. Весь день он будет следовать за ней – этот взгляд, смесь шока, восхищения и ледяной тени вопроса. Она вдохнула запах свежей стружки, сосны и пыли. За спиной снова застучали молотки, заскрипели пилы. Шум вернулся, но иной. Звук мира, в который она ворвалась. Звук ее личной, зыбкой, но невероятно сладкой победы.
Глава 57. Цветы, Раствор и Трещины во Льду
Четыре месяца. Сто двадцать дней, что перевернули мой мир, будто мощным рычагом. Не стройка сама по себе – хотя ее гул, запах свежей стружки и известки стали моим новым воздухом. Нет. Солнцем в этой пыльной, кипучей вселенной был он. Леонард де Виллар.
Я помогала. Каждый день. Моя броня – брюки, сапоги, тугой узел волос. Но внутри? Там не было брони. Там бушевал океан, вздымались волны от каждого его взгляда, скользящего по моей спине, от каждого случайного касания локтя, когда мы склонялись над чертежами. Я вкладывала в стены школы и приюта не просто труд. Я вкладывала частицу души, надеясь, что он разглядит. Разглядит не просто графиню де Вольтер в трауре, а… меня. Лию? Елену? Эту странную, новую, рвущуюся на свободу смесь, которой я стала.
Он был… очарован. Я видела. Чувствовала, как его взгляд задерживается на мне, когда я ловко орудовала штукатурным мастерком рядом с Жаном, когда с азартом смешивала краски для стен приюта («Цвет должен радовать глаз, гнать прочь уныние!» – настаивала я), когда сажала с Клодом розы и лаванду, пачкая перчатки землей. Его восхищение было теплым солнцем, согревавшим меня изнутри. «Он видит. Он ценит.» Но… видел ли он правду? Ту самую, что пряталась за моими неожиданными умениями? Или они лишь подливали масла в огонь его подозрений? Иногда в его взгляде, таком открытом и теплом, мелькало что-то острое, вопрошающее. «Откуда? Почему? Кто ты?» Я отворачивалась, яростно втирая штукатурку в стену, словно пытаясь замазать и свои собственные секреты.
Обеды под тентом стали священным часом. Простой стол, заваленный чертежами и образцами, и он. Напротив. Разговоры наши уже не умещались в прокрустово ложе балок и раствора. Он спрашивал о книгах, что я читала (и удивлялся моему выбору – философия, механика!), рассказывал о своих путешествиях (тщательно обходя, как я подозревала, пикантные подробности прежней жизни Леонарда). Его ледяная броня трещала по швам. Его улыбка, живой, заинтересованный взгляд, когда он слушал меня – все это растапливало последние льдинки моей обороны. Я ловила себя на том, что смеюсь чаще. Искренне, громко, забыв о светских условностях.
А потом начались завтраки. Моя дерзкая идея. Утренняя прохлада, тишина спящей стройки, первые лучи солнца – и он. Только он. Без свидетелей, без необходимости быть графиней или бригадиром. Просто мы. Двое. Делим хлеб, сыр и… это неловкое, сладкое напряжение, витающее, между нами. Для меня эти минуты были блаженством и пыткой. Блаженством – быть так близко, видеть его утреннее лицо, еще не озабоченное дневными тяготами. Пыткой – бояться проронить лишнее, выдать сердце, бьющееся как пойманная птица. «Он, так красив на рассвете… Господи, Елена, возьми себя в руки!»