Я – Елена. Он – Леонард. И мы любим друг друга в ЭТОЙ жизни. Боль и стыд за глупую Лию никуда не делись, но они больше не затмевали право Елены на счастье и будущее. Я выбрала жизнь. Настоящую. С ним. И я наконец успокоилась. Не потому, что исчезли проблемы, а потому что появился четкий путь и союзники. Маркиза будет рядом в Версале. И... он будет там. Мой Леонард.
«Бернар», – голос прозвучал твердо и ясно, без тени сомнений. – «Готовьте все к отъезду в Версаль. И… позовите мне Катрину. Мне нужен новый наряд. И украшения. Жемчуг!».
Жемчуг. Слезы прошлого – глупой Лии и мертвой Лии – превращенные в доспехи и оружие Елены де Вольтер. В Версале меня ждали интриги и королевский расчет. Но там же будет и ОН. Мой Леонард. Моя надежда. Мой выстраданный шанс на счастье. И маркиза Элиза – наш генерал в этой битве.
Взгляд потянулся к Шато Виллар. Стыд за прошлое еще тлел. Вопрос «Как?» витал в воздухе. Но над ними уже всходило солнце ясной решимости и предвкушения битвы за свое счастье.
Жди, Версаль. Жди, Король.
И жди, Леонард. Елена едет. За своим – за НАШИМ – будущим.
Обложки для романы о Елене)) Пока не могу определиться.
Глава 60. Признание при Луне и Королевский Гром
Версаль. Золотая клетка, ослепляющая своим блеском и душная от притворства. Я стояла на пороге бального зала, чувствуя, как тяжелое сине-черное платье – мои доспехи, мой траур, моя надежда – приковывает к себе взгляды.
Воздух был густым от духов, воска и сплетен. Шум – гул сотен голосов, смех, музыка – обрушился на меня, как волна. Я сделала шаг внутрь, держа голову высоко. Хозяйка своей судьбы. Графиня де Вольтер. И Лия, спрятанная глубоко внутри, дрожащая от предвкушения и страха.
Мои глаза, привыкшие сканировать пространство строящейся школы, теперь искали только одно. Его. Леонарда. Лео. Того самого. В толпе сверкающих камзолов, пудреных париков и ярких платьев я искала знакомый силуэт, знакомый взгляд. Сердце колотилось, смешивая страх быть не узнанной с жаждой увидеть его реакцию. Увидеть, узнает ли он себя в моем манифесте из атласа и белых роз? Увидит ли он Лию в Елене?
И я нашла его. У края паркета. Темно-синий бархат, серебряные нити – он выглядел как осколок ночного неба, воплощение надежды, которую я принесла с собой в этих белых бутонах в волосах. Он смотрел на меня. Замер. Весь шум, весь блеск Версаля для него перестал существовать. В его глазах, широко раскрытых, я прочитала не просто восхищение. Я прочитала потрясение. Глубокое, искреннее. Он видел не просто красивую женщину. Он видел меня. Силу. Достоинство. Тот самый вызов, который я вложила в этот наряд. И в этом взгляде не было ни капли прежнего цинизма, только чистая, обжигающая искренность. Лед в моей душе, сковавший меня с той страшной ночи, дрогнул и дал трещину. Радость, острая и сладкая, смешалась с болью воспоминаний.
Я видела, как его тетушка что-то говорит ему, как он вздрагивает и устремляется ко мне сквозь толпу. Каждый его шаг отдавался гулко в моих висках. Наши взгляды встретились, скрепились. И в этот миг я сбросила щит. Пусть он видит. Пусть видит все: и боль прошлого, еще живую, как свежий шрам; и надежду, робкую, но уже неукротимую, рвущуюся к свету; и главное – любовь. Ту самую, настоящую, глубокую, которую невозможно было спрятать за маской недоверия или гнева. Любовь Лии к Лео. Любовь Елены к Леонарду. Они слились воедино в этом взгляде, который я подарила ему без остатка. Я видела, как он понял. Как ледяная пустота в его глазах растаяла, уступив место изумлению, облегчению, ответному сиянию.
«Графиня де Вольтер», – его поклон был безупречен, но голос выдавал волнение, глубже, чем светская любезность. – «Вы затмеваете само сияние Версаля этим вечером.» В его интонации была не просто галантность, а признание. Признание моего манифеста, моей силы.
«Граф Виллар», – мой ответ был ровным, но я позволила теплоте окрасить голос, отбросив ледяную дистанцию. – «Благодарю вас. Вы выглядите... весьма представительно.» Каждое слово было кирпичиком моста через пропасть молчания.
Он шагнул ближе. Я чувствовала его близость всем существом. Видела, как он смотрит на мои ресницы, на пальцы, сжимающие кружевной веер. В его глазах читалась боязнь спугнуть этот хрупкий миг, смешанная с ликованием. Он заговорил тихо, сбрасывая титул, как ненужную шелуху:
«Елена... Пожалуйста. Позвольте... поговорить. Хотя бы несколько минут. Наедине.»
Страх кольнул меня. Наедине. С глазу на глаз. С правдой, висящей, между нами, невысказанной. Но надежда была сильнее. Я окинула взглядом зал, ощущая любопытные взгляды. Потом вернула взгляд ему. И кивнула. Решительно.
«Терраса», – прошептала я. – «Там... тише.»
Его рука. Предложение. Я замерла на миг, память тела вспомнила прикосновения прошлого – и унизительные, и желанные. Затем положила кончики пальцев на бархат его рукава. Электричество пробежало по коже. Мы пошли сквозь золотое сияние зала к стеклянным дверям.
Прохлада ночи обняла, как благословение. Аромат жасмина, свежесть самшита, далекий плеск канала – после удушья бала это был глоток свободы. Мы остановились у парапета. Я обернулась к нему, чувствуя, как лунный свет омывает мое лицо, делая белые розы в волосах призрачным символом надежды. Сине-черное платье сливалось с тьмой – Лия и Елена, неразделимые.
Пришло время.
«Леонард...» – начала я, глядя ему прямо в глаза, отбрасывая все уловки света. Моя душа обнажалась. – «Эти недели... они были нужны. Чтобы понять. Себя. Тебя. Твои слова.» Глубокая пауза. Сердце колотилось где-то в горле. Страх смешивался с отчаянной надеждой. – «Ты сказал тогда... о той девушке. Лии. О своей ошибке. О том, что не разглядел её... ценность.»
Он замер, весь внимание. Его глаза не отрывались от моих, в них читалось напряженное ожидание и глубокое участие. Я видела, как он переживает эту боль сейчас, искренне. Это давало силы.
«Скажи мне... честно», – голос дрогнул, но я не отвела взгляда. Это был вопрос Лии. Вопрос, который терзал ее годами. – «Если бы... если бы тогда, в тот момент, ты осознал... что она не такая, как другие. Что она... особенная. Смог бы ты?..» Я искала слова, сжимая веер, словно якорь. Смогла бы я услышать правду? – «Смог бы ты полюбить её? Искренне? Не как мимолётное увлечение, а... по-настоящему?»
Вопрос повис в ароматной ночной тишине, звенящий, как натянутая струна. В его глазах мелькнула боль – подлинная боль раскаяния. Он вспоминал ее. Лию. Меня. Он вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть осознания.
«Да», – выдохнул он, и это прозвучало как клятва, выстраданная и чистая. – «Да, Елена. Я думаю... я уверен, что смог бы. Она была... она была не такой. Она была как... как чистый родник в пустыне цинизма. Наивной? Возможно. Но в этой наивности была какая-то невероятная сила. Сила искренности, которой мне так не хватало. Я был дураком», – голос сорвался, в нем слышались слезы, – «слепым и самовлюблённым дураком, чтобы не разглядеть этого сразу. Я сказал тебе это не для оправдания, а потому что... потому что хочу быть честным с тобой. До конца.»
Слезы навернулись на мои глаза. Не от горя. От освобождения. От признания. Он смог бы! Он видел эту силу! Он видел меня – настоящую! Глубокая складка боли между бровей, ноша всех этих лет, сгладилась. Взгляд мой смягчился, наполнился благодарностью и принятием. Я медленно кивнула, и на губах родилась печальная, но истинная улыбка. Улыбка Лии, наконец услышавшей то, о чем мечтала.