Я смотрела на него, улыбка сама собой тронула мои губы – мягкая, счастливая, чуть смущенная. Я не отнимала руку. Его тепло, его слова были пристанищем после долгого шторма.
«Я верю тебе, Леонард», – прошептала я, и это была чистая правда. – «После сегодняшнего… как можно не верить?»
Карета свернула на знакомую дорогу. Огни моего дома – нашего будущего дома? – виднелись вдали. Лео взглянул в окно, потом на меня, и вдруг его лицо исказилось комической гримасой осознания. Он шлепнул себя ладонью по лбу так громко, что я вздрогнула.
«Ай! О, черт возьми! Я же полный идиот! Глупец несусветный!» – воскликнул он с искренним ужасом.
«Что? Что случилось?» – я приподняла брови, но внутри уже догадывалась, тепло разливаясь от его нелепости.
«Как что?!» – он схватился за голову, изображая крайнюю степень мук. – «Я объявил тебя своей невестой перед всем Версалем, королем и его любимой старой лисой! Я чуть не устроил международный скандал! Я клялся сделать тебя счастливой! А самого главного-то я и не сделал!»
«Чего же?» – я уже не могла сдержать улыбки.
«Я не попросил у тебя руки официально, как подобает джентльмену!» – выпалил он, разводя руками. – «Без коленопреклонения! Без букета в сто роз! Без… без кольца, в конце концов! Просто вцепился в тебя посреди бала как варвар! Прости меня, Елена, я – бестолковый, безалаберный, влюбленный дурак!»
Его искреннее самоуничижение, смешанное с комическим отчаянием, было так заразительно! Мой сдержанный смех перерос в звонкий, чистый хохот, который заполнил карету, как солнечный свет. Я смеялась так свободно, так от души, как не смеялась, кажется, с момента смерти Лии. Смеялась над его нелепостью, над абсурдностью всей нашей невероятной истории.
«Леонард… Леонард, перестань!» – я сквозь смех пыталась его успокоить, вытирая слезинки счастья. – «Ты… ты спас меня от кошмара самым драматичным и… запоминающимся образом! Это важнее тысячи формальных просьб на коленях! Хотя…» – я лукаво прищурилась, – «коленопреклонение я все же не отменяю.»
Карета остановилась. Лео выпрыгнул, помог мне выйти. Он все еще держал мою руку, не желая отпускать.
«Елена», – его голос стал серьезным, но глаза горели счастьем и решимостью. – «Позволь мне исправить свою вопиющую оплошность. Я приеду сегодня вечером. На ужин. Со всей возможной формальностью. И… со всем необходимым. Разрешишь?»
Я посмотрела ему в глаза. В них не было сомнения, только та самая любовь и вера, что спасла нас в Версале.
«Приезжай», – просто сказала я. – «Я буду ждать.»
Его поцелуй на моей руке был долгим, значимым, нарушающим все светские нормы. Потом он отпустил, но его взгляд не отпускал меня, пока я не скрылась за дверью, которую открыл невозмутимый Бернар. Я знала – безумие начинается. И предвкушала его.
Вернувшись в свои покои, я ощутила странную смесь усталости и лихорадочного возбуждения. Вечер в Версале, король, скандал, Лео, его слова... Все слилось в оглушительный гул в висках. Бернар, невозмутимый как скала, лишь приподнял бровь, увидев мое сияющее, но измотанное лицо.
«Теплую ванну, мадемуазель? И... возможно, что-то легкое?» – его голос был воплощением спокойствия.
«Да, Бернар. Пожалуйста. И... передайте Марфе, что господин де Виллар будет ужинать у нас сегодня.» Я не смогла сдержать улыбки, произнося эти слова. «Официально».
«Официально, мадемуазель. Будет исполнено.» В его глазах мелькнуло что-то подозрительно похожее на одобрение, прежде чем он скрылся, отдав тихие, деловые распоряжения горничным.
Не прошло и часа после моего возвращения, как тишину особняка нарушил стук копыт и громкие голоса у парадного входа. Бернар, сохраняя ледяное спокойствие, отправился разбираться. Я выглянула из гостиной – и замерла.
Двор перед домом напоминал цветущий сад, перенесенный в Париж силой чьей-то безудержной фантазии. Посыльные в ливреях (явно нанятые со скоростью света) сновали туда-сюда, выгружая из фургонов и карет... цветы. Горы цветов! Розы всех оттенков красного и розового, лилии, орхидеи, нежные фрезии и пионы. Корзины, букеты, целые цветущие кусты в кадках! Аромат, густой и опьяняющий, уже начинал проникать в прихожую.
Но цветами безумие не ограничилось. Следом внесли корзины и изящные коробки, от которых сладко потянуло шоколадом, ванилью и миндалем. Шоколадные конфеты ручной работы, целые торты, засахаренные фрукты, марципановые фигурки – казалось, все кондитеры Парижа получили срочный заказ от одного сумасшедшего влюбленного.
«От господина де Виллара, мадемуазель,» – доложил Бернар, его обычно непроницаемое лицо выдавало легкое недоумение, граничащее с ужасом перед необходимостью найти место для всего этого великолепия. – «С приложением записки».
Я взяла маленький клочок пергамента, размашистый, летящий почерк Лео не оставлял сомнений: «Дорогая Елена! Прости за хаос. Не мог дождаться вечера, чтобы начать делать тебя счастливой. Пусть хоть цветы и сладости наполнят дом теплом и радостью до моего прихода. Твой окрыленный (и слегка помешанный) Лео».
Я рассмеялась, прижимая записку к груди. Слезы счастья выступили на глазах. Дом, еще недавно бывший склепом печали и траура, буквально за считанные минуты превращался в оазис любви и изобилия. Слуги, забыв о чопорности, перешептывались и улыбались, расставляя корзины в холле, гостиной, даже на лестнице.
Стоя посреди этого благоухающего, сладкого хаоса, я чувствовала, как последние тени Версаля тают без следа. Его любовь была не просто словами. Она была вот этим – щедрым, безудержным, видимым и осязаемым потоком радости, обрушившимся на мой порог. Окрыленный... Да, он был окрылен. И его крылья несли теперь счастье прямо ко мне.
Вернувшись в свои покои, я ощутила странную смесь усталости и лихорадочного возбуждения
Ванна стала бальзамом. Теплая вода с каплями лавандового масла смыла остатки пудры, духоту бального зала и липкий страх, цеплявшийся с тех пор, как я увидела короля. Я погрузилась с головой, позволяя воде заглушить мир, и всплыла уже другой – Еленой, ожидающей своего жениха. Нервы пели тихую, взволнованную песню. Что он привезет? Как он попросит? Сможет ли он быть серьезным после своей комичной паники в карете? Мысль о его возможном коленопреклонении заставила меня рассмеяться в пузырьки, но внутри все сжалось от сладкого предвкушения.
Выбравшись из воды, я долго стояла перед гардеробом. Синее платье из Версаля было слишком театральным, траур – немыслим. Мне нужно было что-то... настоящее. Что-то между. Мои пальцы скользнули по шелку платья небесного, почти прозрачного голубого цвета – простого покроя, но изумительно оттенявшего глаза. Оно не кричало, а шептало о надежде, о новом начале. Жизель осторожно уложила мои волосы, оставив несколько прядей обрамлять лицо – мягче, чем строгие вечерние прически. Минимум украшений. Только я. Или та, кем я стала – сплав Елены и Лии, впервые чувствующая себя цельной перед лицом такого счастья.
Спускаясь в гостиную, я поймала свое отражение в зеркале. Глаза сияли, щеки горели легким румянцем, на губах играла неуловимая улыбка. Это было лицо женщины, которая прошла через ад, но выбралась к свету. Которая ждет Любимого. Которая готова сказать «да». Предвкушение счастья, острое и сладкое, как первый глоток шампанского, наполнило меня до краев. Я приложила ладонь к груди, чувствуя бешеный стук сердца под тонкой тканью платья. «Тише», – мысленно успокоила я себя. – «Он скоро приедет». И дом, уже начавший наполняться тихой суетой подготовки к ужину, казалось, затаил дыхание вместе со мной.