— Должно быть, было непросто создать Капеллу в то время, — сказала я. — Притом что вас было всего двое.
— Первое время Священник делал все в одиночку, опасаясь насильственного вступления в Халфхарт. Он тогда пытался починить эту церквушку… а мне это казалось сумасшествием. Зачем вообще было строить в пустоши, где все лишь гибло и разваливалось? Мир был полон боли, крови и ненависти, однако этот худощавый черный жеребец пытался мне помочь. А я не могла понять этого. Мне казалось, что как только он отведет меня в Звездный Дом, он просто оттрахает меня как любой другой жеребец. Но он хотел помочь. Действительно хотел. Как Скальпель или Бонсоу, эти таинственные странствующие доктора…
Она вздохнула и потрясла головой.
— Я влюбилась в него, а он был достаточно молод и порядочен, чтобы думать, что тоже любит меня. Хотя мне пришлось напоить его… в наш первый раз. Несколько месяцев все было хорошо… но он лишь делал вид. И я тоже. Но к тому моменту я уже была беременна, — Она вздохнула, одарив меня печальной, полной сожаления, улыбкой. — Кстати не рекомендую.
— А что случилось потом? — тихо спросил П-21. Я вздрогнула, но она лишь улыбнулась… На этот раз немного печальнее.
— Когда мы поняли, что это не сработает, я подумывала уйти, но… даже если бы я не была беременна, в почтовом отделении вместе с нами жила и так уже дюжина жеребят. Пилигримы приходили в поисках смерти к мосту и отдавали Священнику свои крышки и припасы. Взамен он внимательно выслушивал их. Халфхертс пытались взять город, но я убедила их в обратном. Думаю, что они, все же, уважали Священника. Они серьезно воспринимают любое проявление мужества. — Она толкнула П-21. — Ты бы им понравился.
Он покраснел и отвел взгляд.
— Я просто… хотел побыть с ним подольше.
Я тихо вздохнула.
— Я сожалею о Священнике. Думала, что когда вбегу внутрь, увижу Сангвина и… бах. Или разговорю гуля, а потом прыгну на него… или оскорблю его мать и заставлю подстрелить себя. Или что-то в это роде. — Я закрыла глаза. — У меня перед глазами проносились видения его, вышибающего мозги Сонате… умирающей Чарити… его, прячущегося за Священником, чтобы я не могла как следует прицелиться. А затем Вермилион начала угрожать, что взорвет всех. — Я вздрогнула и продолжила, — Я была совершенно уверена, что он убьет её. Уверена, что в любую секунду я увижу её смерть. Ценой его поражения была её смерть.
— Думаю, что Священник тоже понял это, — тихо сказал П-21. — Он знал, что если ничего не предпримет, кто-то обязательно умрет, и именно поэтому он решил остановить его. Иначе он бы и не поступил…
Я похлопала его по плечу.
— Прости, что совсем расклеилась.
— Интересно почему? — спросила Рампейдж. — Ты за месяц пережила столько, сколько… ни один пони не пережил. Была ли причиной смерть Священника? Утрата ЭП-1101? То, что я сделала? — После этих слов на неё упал взгляд П-21.
— Уф. Вы что, хотите заставить меня заняться самоанализом? — застонала я, но они продолжали глазеть на меня в ожидании ответов. Я отвернулась в сторону нарисованных Священником картин. Почему у него на метке было то, что было, а не карандаш или набросок, или еще что-нибудь? От того ли, что его талантом было верование в Селестию? Доброта и понимание ко всем пони, независимо от их действий?
— Я не знаю. Это было вроде… как-будто внезапно все о чем я могла думать — это то, что я снова облажалась. Что мои действия стали причиной всему этому. И я почувствовала, что я самая наихудшая пони из-за того, что пыталась помочь кому-либо. — Я покачала головой. — Как в тот раз со Скудл и Девяносто Девятым.
— Это всего лишь очередная неудача, — улыбнулась Рампейдж и пожала плечами. — Самое главное, что мы продолжаем двигаться. Верно?
— Ага, — ответила я. Потом глянула на П-21 и улыбнулась. — Кстати… когда собираешься поговорить со Скотч Тейп о… обо всем?
Он вздохнул, его улыбка угасла.
— Скоро. Не прямо сейчас. Не все сразу. Но скоро.
— Она уже и сама выяснила. Она у нас умница, — улыбнулась я. — Вся в родителей.
— Угх… — Он посмотрел на меня, сварливо нахмурившись. — Родители. Терпеть не могу это слово.
— Почему? — удивилась Рампейдж.
Он глянул на свои копыта.
— Потому что в Девяносто Девятом нам не позволяли быть родителями. Мне было сказано оплодотворить двадцать девять кобыл за десять лет, но мне никогда не говорили каких именно. Иногда, когда я ходил на задание и попутно встречал маленьких кобылок или новых жеребят, я задумывался… мой ли это сын или дочь? Принимал ли я участие в их появлении на свет? Мы никогда не были «папочками» или «отцами», или чем-то подобным. Нам никогда не позволялось быть частью жизни наших детей… Мы были…