– И Дэниэл не извинился? Потом? Когда пришел в себя? – ошарашенная рассказом Кристины, спросила Лиза. Монахова посмотрела на нее удивленным взглядом, словно не ожидала ее увидеть.
– А он никогда больше не приходил в себя, – проговорила Кристина бесцветным голосом. – Несколько раз были короткие прояснения, из-за которых я и не осмеливалась на последний шаг. Обычно во время разгульных оргий Дэниэла, я уходила, куда глаза глядят, но, если возвращалась в самый разгар, то все кончалось плачевно для меня. Я старалась не нарываться на скандал и незаметно уходила в свою спальню, запирая за собой дверь, но он срывал замки, выбивал двери, бросал мне в лицо дикие обвинения, заявлял, что я где-то шлялась, а теперь прячусь от него, чтобы смыть с себя.... Нет, это просто невозможно описать словами. Больно. Как он мог, Лиз? Как мог говорить мне такое, занимаясь сексом в нашем доме с разными женщинами. В итоге все заканчивалось одинаково. Разбитыми губами, синяками, иногда насилием. Когда гости уходили, и дом погружался в сон, я спускалась в гостиную, убирала мусор вперемешку с нижним женским бельем, рваными колготками и презервативами. Я смотрела на него, заснувшего прямо на полу, я пыталась вызвать в себе ненависть, презрение, и не могла. Я любила его даже таким, потерявшим все человеческое. Я тащила его на себе в его комнату, чтобы раздеть и уложить спать, а сама садилась рядом и говорила, говорила. Я думала, что однажды он услышит. Как-то он открыл глаза, когда я гладила его волосы, городя очередной вздор о желании помочь. Я резко одернула руку, и он криво усмехнулся.
– Реакцию не пропьешь? – спросил он охрипшим чужим голосом. А потом вдруг дотронулся до огромного синяка на моей щеке, потом на шее, запястьях.
– Уходи, пока я не убил тебя, – прошептал он, с трудом произнося слова. – Забудь про меня, как про страшный сон.
Я опустила голову, не зная, что сказать, а потом посмотрела на него. Нет, я не могла уйти от него, потому что боль в его глазах не отпускала меня. Никогда больше я не видела такой неприкрытой дикой боли. Чтобы он не делал со мной, сам он страдал много больше. Я не знала, чем вызвана эта жуткая боль, но догадывалась, что все его поведение – это оболочка, попытка спрятаться, защитная реакция. Жесткой, злой, сумасбродный, беспощадный. Самого себя он ненавидел больше, чем я могла бы возненавидеть его за те унижения, которым он подвергал меня каждый день. " Я никуда не уйду, пообещала я, ложась рядом и обнимая его. Я хотела его защитить, спасти от самого себя, научить любви. Ты знаешь, Лиз, что, если человек сам этого не захочет, никто не в силах его спасти. Это была последняя вспышка "доброты" с его стороны, а потом все становилось только хуже. Он перестал работать, начал принимать наркотики. Джон пытался вмешаться, но тоже оказался бессилен. Через десять месяцев ада я узнала, что беременна. Это было ударом. Я не могла и не хотела ставить под угрозу жизнь ребенка. Одно дело – ставить под удар себя. Необходимо было что-то решать. Я не могла бросить Дэниэла. Мне казалось, что без меня он погибнет. Но и продолжать было нельзя. Я решила, что уеду ненадолго. До рождения ребенка, дам ему время подумать, понять, чего он хочет от жизни, и хочет ли, вообще, жить. Я купила билеты, и вдруг он успокоился. Нет, оргии не прекратились, но он больше меня не трогал, словно забыв о моем существовании. Эпилогом всему стал прием в доме Норманов. У мамы был день рождения. Я уговорила Дэниэла пойти. Ему надоело постоянное вмешательство отца. Нужно было как-то одурачить его, создать видимость благополучия. Ну, это я так решила, когда он согласился пойти. Дэниэл был абсолютно трезв и вел себя вполне прилично. Если бы я знала, что это лишь затишье перед бурей. Сразу после вечеринки по случаю дня рождения Виктории, он устроил свою – в нашем доме.