16
Он спрашивал об Эрике торговок газетами и пирожками в электричках, спрашивал нищенок и контролеров и даже наряд железнодорожной полиции – может ее, вопреки договоренности, просто забрали в ментовку, и она сидит себе преспокойненько в обезьяннике, но сегодня его «девку-гадалку» никто не видел.
Никто не видел!
Думать о том, что Эрику убила, раздела и бросила на съеденье бездомным собакам своя же помойная братия (они давно точили на нее зубы – она была белой вороной в их стае со своей чистоплотностью – это на помойке то! и «правильной речью» - это в полублатном то мире! с непонятным стоянием на одной ноге с соединенными над головой руками и другими не менее дурацкими «позами», со своими внутренними «правилами», не общительностью и скрытностью – хотя скрытность была понятна – она ничего не помнила о своей прошлой жизни) Кольке-Прыщу не хотелось: слишком трудно будет найти в этой истории виноватых - вряд ли кто-то из них по своей воле сознается в содеянном. Но разобраться во всем этом было необходимо – не столько уже из-за Эрики (ей теперича все равно), сколько из-за своего собственного авторитета – спусти одному такое неуважение, на тебя потом вся свора набросится. Так же, как на его «девку-найденку»…
Но чем дольше Колька-Прыщ ходил из халупы в халупу, от бомжа к бомжу, от торговки к торговке спрашивая о своей «девке-гадалке», тем все больше убеждался в непричастности помойной братии к ее исчезновению (о ее смерти он думать не хотел) – никто из бомжей не был ранен, поцарапан, укушен, а просто так, без борьбы, жизнь свою Эрика не отдала бы: Колька сам учил ее орудовать ножом, который всегда был у нее под рукой. К тому же, неслышно подойти к Эрике было невозможно – она обладала отличным слухом и отменным зрением и могла убежать и спрятаться от любой погони.
Правда, в жизни всякое бывает (шел человек, споткнулся, ударился головой о камень, очнулся – а он уже в раю), но верилось этому с трудом.
Всю ночь он гадал, что могло произойти, а утром взял часть спрятанных денег и пошел в морг. Пошел, чтобы посмотреть на труп молодой женщины, найденный под платформой – Колька знал каждый сантиметр кожи своей «девки-гадалки», каждую родинку на ее теле (пять дней растирая ее водкой он только и делал, что пялился на ее обнаженное тело) и надеялся, что сразу же узнает - она этот труп или не она.
Он заплатил служителю морга, посмотрел тело и… не узнал.
Если говорить честно, то узнавать-то было нечего – голодные собаки постарались на славу: мало что осталось от женского тела, но то, что осталось никак не могло принадлежать его «девке-гадалке».
Никого и ничего не замечая вокруг, Колька-Прыщ потащился к свалке на краю города, не желая верить, что Эрика не умерла, а просто сбежала.
Сбежала от него!
- Лучше бы она сдохла, сука, - шептал он потрескавшимися, корявыми губами, чувствуя в душе закипающую злобу. – Учил ее, кормил, а она, сука…
Когда показались первые хибары свалочных бомжей, Колька-Прыщ остановился, посмотрел на картонно-тряпичное поселение и зло сплюнул себе под ноги сквозь гнилые зубы.
- Молодец, девка! – неожиданно для самого себя похвалил он Эрику. – Хорошо усвоила мои уроки – не упустила свой шанс вырваться из этого дерьма.
Колька-Прыщ высморкался, вытер о штаны липкие пальцы и пошел в другую сторону от свалки, в лес подальше от людей, знавших его как «делового и злого мужика», способного пырнуть ножом обидчика и вцепиться зубами в горло насильнику, что нередко случалось в его беспризорном детстве. В лесу его одиночество становилось не таким страшным, как среди людей.
Он шел, спотыкаясь о жухлую траву и сучья, не замечая этого, и его мальчишеское сердце разрывалось от горя – никогда он не думал, что в свои четырнадцать лет так привяжется к другому человеку, что будет трудно дышать, сознавая его отсутствие. Жгучие слезы текли по его впалым щекам, оставляя на них чистые дорожки – горе поглотило его целиком.
Зайдя подальше в лес, Колька-Прыщ повалился на траву и зарыдал в полный голос. Худенькие мальчишеские плечи вздрагивали под толстой добротной курткой – его одиночество стало невыносимо тяжелой ношей для детской души, и надо было каким-то образом избавиться от нее.
- Каждый сам за себя! Каждый сам за себя! – снова и снова выкрикивал он сквозь рыдания хорошо усвоенный закон жизни, но облегчения это не приносило – он чувствовал, что его предали, бросили, почти убили…
Выплакав свое горе, мальчишка твердо пообещал себе больше никогда никому не верить и ни к кому не привязываться, и, вытирая слезы и сопли грязными ладонями, пошел обратно к станции, в глубине души надеясь, что Эрика одумается и вернется к нему на следующей же электричке.