Волосы отличались, одежда тоже была другой, но выражение лица было точно таким же, и Хонор почувствовала такую острую тоску, будто в нее вонзили нож. Ей хотелось обнять эту маленькую девочку, держать ее и никогда не отпускать. Ей хотелось смотреть на нее часами, отслеживая сходство с отцом, с мертвым сыном Хонор. Ей хотелось плакать и целовать Лидию, снова и снова, и проводить с ней каждую секунду, закрывшись от всего остального мира. Вновь пережить детство своего сына через детство внучки.
И, конечно, все это было невозможно. Это было иррациональным и пугающим. Это было необоснованной любовью, слишком близкой к потере, такой же, какой она любила Стивена, а когда-то Пола.
Поэтому Хонор отошла в сторону. Она слишком любила Лидию, поэтому не могла позволить себе любить ее так безудержно. Они вели себя друг с другом сдержанно, оставляя многое несказанным.
Девочка была единственным родственником Хонор. И Хонор понятия не имела, как поболтать с ней о чем-то или как поговорить об их жизни. Они никогда раньше этого не делали. Единственное, что они когда-либо обсуждали, – это книги.
– Что сейчас читаешь? – спросила она.
Лидия перестала качать ногой.
– Я взяла твой томик «Гамлета». Надеюсь, ты не против. Ты тогда была на прогулке.
Она ходила прогуляться по Китс-Уэй. Она шла осторожно, шаг за шагом, по широкому тротуару и вернулась совершенно измотанная.
– Конечно, я не против. Ты можешь брать любые мои книги, ты же знаешь. «Гамлет» – прекрасная пьеса. Ты уже прочла?
– Я начала. Я… – Лидия повернулась на диване и теперь сидела лицом к Хонор. – На самом деле я хотела спросить тебя о том, что написано на первой странице.
– Ох… Понятно.
Хонор знала, что там написано, знала, в каком магазине в Оксфорде книга была куплена, знала высокие полки и запах бумаги и переплетов. Она знала, как она была куплена. Могла видеть, как его руки ее выбирают, передают деньги. Гладкие узоры его почерка, когда он писал своей любимой золотой перьевой ручкой на чистом листе в начале книги. Она помнила момент, когда он вручил ей книгу за угловым столиком в кафе, где их не было видно, и как она открыла ее, чтобы прочесть, что он написал.
– Там написано: Х. Я всегда о тебе думаю, – продолжила Лидия. – И вместо подписи стоит просто П.
– Да, – согласилась Хонор.
– Это… Вы с ним…
– Это написал твой дедушка. Да.
Она слышала, как странные существа в телевизоре вопили от бессмысленной радости, пока плыли по воздуху. Так странно говорить о Поле «твой дедушка». Так странно вообще говорить о нем.
– Я… ничего о нем не знаю, – сказала Лидия. – Он… еще жив?
– Не знаю. Он немного старше меня, так что это возможно.
– Вы не общаетесь?
Хонор сложила руки на коленях.
– Пол Ханиуэлл был моим профессором. Меня тогда только назначили младшим лектором. И он был женат.
– Твой профессор? То есть – как твой учитель?
– Нет, заведующий кафедрой, на которой я работала.
– И вы любили друг друга? Он ушел от жены?
– Да, я любила. И он любил. По крайней мере тогда. И нет, он не ушел.
– Ты думала, он ее бросит? В смысле, ты надеялась на это, да?
– Он никогда не говорил, что оставит жену ради меня.
– Так что случилось?
Хонор закрыла глаза. Моменты падения заново проигрывались у нее перед глазами.
Взгляды украдкой, случайные касания рук. Неловкие паузы, полные несказанного, под конец вечеринки кафедры. Тот раз, когда он ей позвонил, сказав «Хонор», и в его голосе слышалось, что это означает больше, чем просто ее имя.
И она вернулась к нему. Она касалась его лица, стоя в тени, а потом они услышали, что кто-то идет, и отскочили друг от друга. Ощущение его кожи несколько дней оставалось у нее на пальцах.
Впервые это случилось в те выходные в Копенгагене, на съезде. Они выпили слишком много вина за ужином, зная, что должно случиться, оба напуганные этим, несмотря на то, как сильно оба этого хотели. А потом была невообразимая роскошь его номера: того голого гостиничного номера с лампочкой без плафона, жесткими простынями и захватанным стаканом мутной воды. Все это время вместе. Все те часы до утра. Она касалась его с головы до пят, впитывая каждую часть. Она не знала, что может быть такой ненасытной. Даже не подозревала от себя подобного до того момента.
– Я все равно его любила, – сказала она внучке. – Я любила его без надежды.
Она чувствовала взгляд Лидии на своем лице. Знала, о чем она думает: она задавалась вопросом, как в этой пожилой даме, иссохшей и хромающей, могла быть такая сильная страсть, способная затмить разум.