Я стала больше заниматься музыкой, но это только сильнее заставляло думать о нем. Максу всё давалось проще. У него был абсолютный слух. Он с легкостью подбирал любую услышанную им мелодию. К тому же он обладал природной «техникой». Сколько бы я не играла гамм, этюдов и упражнений, мое исполнение не было таким же легким и виртуозным.
Как-то раз Макс услышал одного австралийского гитариста, имя которого я и не вспомню, и уже на следующий день бросил отделение фортепиано. Он говорил, что музыкальный инструмент как волшебная палочка выбирает тебя сам. Не знаю от чего, но вскоре я умоляла маму купить мне гитару. Уроки игры на ней брала тайно, боялась его насмешек. Он считал, что я все повторяю за ним с самого детства. Но однажды Макс все равно узнал об этом. А через несколько лет – на мое шестнадцатилетие, подарил мне черную акустическую гитару. Сейчас она единственное воспоминание о нем. Ведь когда мы расстались, я избавилась от всех вещей, которые были связаны с ним. Даже мои возвышенные чувства оказались в одной коробке со старыми дневниками, плюшевым медведем и целой коллекцией его портретов. Осталась только гитара.
Впрочем, мой главный инструмент по прежнему фортепиано. Когда я окончила школу, то поступила в консерваторию. Это было начало другой жизни и нужно было привыкать к новому ритму. Профессиональные музыканты, как и профессиональные спортсмены, отдают делу почти все свободное время. Даже в десять вечера в окнах консерватории горит свет, а из каждого кабинета на этаже слышится музыка. Вот здесь играют Прокофьева, там разучивают Шопена, а чуть дальше кто-то пытается покорить Рахманинова. Все это за закрытыми дверями и в полном одиночестве.
Иной подход к музыке был на эстрадном отделении, которое находилось этажом выше. Вряд ли его можно было с чем-то перепутать. Чтобы вы понимали, на моем этаже было безлюдно, но коридор эстрадного отделения напоминал коридор студенческого общежития. Люди переходили из одного кабинета в другой, делились кофе, громко говорили, пели, играли на гитарах прямо в проходе или сидя на подоконнике.
В стенах консерватории действуют свои стереотипы. Мы – пианисты – чопорные интеллектуалы; эстрадники – безумцы и меломаны. Мы посещаем симфонические концерты и учим партии из опер и балетов; они разучивают джазовые стандарты и устраивают джейм-сейшн каждые выходные. Одним словом это совершенно другой мир: яркий, громкий и несдержанный. И Рита стала моим проводником в этом мир.
Мы познакомились с ней в столовой. Рита веселая, с бурным нравом и заразительным смехом. Та, которая никогда не скрывает того, что думает. Она говорит откровенно, не сглаживая углы, поэтому ты можешь либо обидеться и уйти, либо остаться и начать уважать ее за честность. Я выбрала второе.
Месяц назад Рита позвала меня на джейм-сейшн. Это такая музыкальная тусовка, обычно только для своих. На ней ребята вместе играют, поют и соревнуются в импровизации. Среди атмосферы полной музыкальной свободы, мы впервые и встретились с Владом. Он высокий, худощавый, с взъерошенными светлыми волосами. Как и Рита играет на ударных, но заканчивает консерваторию уже в следующем году. Его руки почти полностью забиты татуировками, а в ушах есть небольшие туннели. Влада нельзя назвать красавчиком, но в е го образе есть нечто особенное. Возможно, я бы не обратила на него никакого внимания, если бы не компания, с которой он был в тот вечер. Я знала некоторых из них, но говорить о старых «друзьях» совсем не хочется.
В следующий раз я встретила Влада, когда пришла на репетицию группы «GreenTea». Место, в котором ребята занимались, они называли Берлогой. Хотя ничего в этой студии не вызывало у меня подобных ассоциаций, поэтому и само название осталось абсолютной загадкой.
Я и Влад внимательно смотрели друг на друга, будто знали нечто такое, о чем не можем рассказать остальным. Не знаю, сколько бы продлилась эта игра в гляделки, если бы не появление Макса. Мы не видели друг друга около трех лет, но он почти не изменился. Кажется, стал выше и совершенно точно занимается в тренажерном зале. В остальном все тот же парень, просто чуть старше.