Я пожимаю плечами, - Мне все равно.
- Будешь кофе?
- Нет, лучше чай.
Макс щелкает по кнопке чайника, потом ставит передо мной тарелку с завтраком и вручает вилку. Я наблюдаю за тем как он возвращается обратно к плите и наливает себе кофе из турки.
- Ты так и не начал завтракать по утрам?
- Нет, у меня нет такой привычки. С утра только кофе, но, пожалуйста, не читай мне нотации. Делать это лучше чем моя мама у тебя все рано не получится, – он делает глоток и хмурится, - Хотя это все равно не тот кофе, который я люблю. Я пробовал его на настоящих кофейных плантациях Коста-Рики, мне привозили кофе из Колумбии, но самый вкусный кофе в моей жизни – это кофе кона, растущий на Гавайях. Но ты все равно не поймешь.
- В смысле я не пойму? Может быть, я разбираюсь в кофе.
- Да ну?
- Вот спроси у меня что-нибудь.
- Два самых распространенных сортов кофе?
- Вкусный и невкусный. Следующий вопрос.
- На какой высоте растет робуста?
- Ниже моего роста. Давай что-нибудь посложнее.
- Температура молока для пенки?
- Такая, чтобы не жгла язык.
Макс громко смеется, и я вижу выступающие ямочки в уголках его губ. Оборачиваюсь назад и смотрю на рояль, стоящий у окна. Именно о таком, я всегда мечтала. Чтобы можно было заниматься, смотреть в окно и солнечный свет заливал клавиатуру.
- Нравится? – спрашивает Макс, кивая в сторону рояля.
- Очень. Размер моей комнаты не позволяет такой инструмент.
Он подходит к роялю, садится, после чего откидывает крышку и кладет руки на клавиши. Я наблюдаю за тем, как легко его пальцы движутся по клавиатуре и как поднимаются его сильные плечи, когда он начинает играть аккорды в басовом регистре. Ему всегда хорошо давалась импровизация. В школе он на ходу сочинял песни об учителях и учениках, высмеивал, восхвалял и поддерживал. Мелодия становится напряженной, и он меняется в лице, полностью погрузившись в музыку. Макс очень красив, когда так сосредоточен, думается мне.
Мелодия меняется на что-то знакомое, и я замираю, пытаясь вспомнить ее. Не люблю это состояние, когда музыка навязчиво крутится у тебя в голове, ты вот-вот готов сказать ее название, но не можешь.
- Неужели ты не помнишь? – спрашивает Макс, кажется, прочитав все по моему глупому ворожению лица.
И тут я, наконец, вспоминаю. В детстве мы играли эту пьесу в ансамбле, и даже что-то там выиграли на конкурсе. Помню, что эта пьеса ужасно мне нравилась. Я подставляю еще один стул и сажусь рядом. Потом ставлю свою босую ногу на холодную педаль рояля, кладу руки на клавиатуру и начинаю играть свою партию.
Он всегда сильно нервничал перед вступлением, а я – нет, потому, что чувствовала рядом его надежное плечо. Знала, что если растеряюсь во время игры и потеряю партию, то вместе мы все равно справимся. Бывало, что моей ошибки в зале никто даже не замечал, благодаря его мгновенной импровизации.
Когда мы заканчиваем, то еще какое-то время просто сидим рядом, плечом к плечу. Боковым зрением замечаю, что Макс внимательно смотрит на меня. Я поворачиваю голову в его сторону. Его темнее брови сходятся к переносице, когда он касается моей щеки. Меньше всего мне хочется позволять ему жалеть меня и оказывать заботу. Я убираю его руку от своего лица, дав понять, что это нарушает моё личное пространство.
- Наверно нужно наклеить пластырь или что в таком случае делают?
- Ничего не нужно, – холодно отвечаю я, – Хотя нет. Я бы не отказалась от чистой футболки.
Макс ничего не отвечает, а просто встает и уходит. Мне не приходится его долго ждать. Через минуту он возвращается, кидает мне на колени свою белую футболку и снова садится рядом. В его руках я замечаю тюбик с мазью, и прежде чем мне удается что-то сказать, он нежно приподнимает мое лицо за подбородок и обрабатывает мазью ссадину на щеке.
- Я хотела с тобой кое-что обсудить, - говорит он, не отрывая пальцы от моего лица.
- О чем?
- Помнишь, пару дней назад мы встретили Исайя?
Я киваю, после чего Макс продолжает: - Он спрашивал нас про заявку на фестиваль. Мы с парнями давно хотели выступить там.