И вот теперь, вспоминая всё это, Рэе ещё раз велела себе быть осторожней - прощупывать пространство впереди прежде, чем двигаться дальше. Пока ничего, кроме мелких животных, бегающих внизу и порхающих сверху не наблюдалось. Нектар во всех животных был, судя по вибрациям, не очень приятным на вкус, чтобы не сказать, совсем не съедобным, к тому же в мизерном количестве. Аппетита он не вызывал, да и какой смысл обмениваться энергией с неразумной тварью? Это любопытный Доа наверняка всех бы перепробовал до отрыжки, будь он здесь в твёрдом теле. Опять вспомнив милого слюнявенького братика, Рэе почувствовала слабое, тянущее холодком преддверие болезненной тоски. Захотелось сейчас же вернуться Домой и облизать каждую жилку в родном лиловом узорчике... Останавливало то, что животные при приближении движущейся инопланетной энергии разбегались и разлетались в разные стороны, оставляя за собой хоть и тоненькие, но очень сладкие ниточки страха, которые сущность Рэе с аппетитом слизывала всем своим эфирным телом.
Впереди прощупалась почти гладкая пустая поверхность. Рэе выплыла на широкую хорошо укатанную дорогу. Далеко впереди завибрировало сразу несколько разнородных тел - и живых и неживых. И разумных и не очень. Они приближались, как всё здесь, совершая простые механические движения в видимом пространстве, перебирая ногами по земле, вращая незамысловатые детали грубого механизма...
Накануне вечером Марин опять зашёл на конюшню, чтобы ещё раз как следует осмотреть жеребчика, обещанного шурину. Увидив хозяина, Уголёк вскинул лёгкую сухую голову ("В отца!" - с удовольствием отметил Марин), замер, настороженно ожидая, какая ещё неприятность подстерегает его от этого, прежде такого доброго человека. Несколько дней назад хозяин вдруг переменился к Угольку. Незаметно внешне, так же спокойно и весело что-то насвистывая, зачем-то запихнул в рот отвратительную железяку, рвущую уголки губ и оставляющую мерзкий металлический привкус, который не перебило даже сунутое следом яблоко. Тот факт, что такую же в точности железяку матери его, стоящей в соседнем стойле, хозяин кладёт в рот ежедневно, от жеребчика незаметно ускользал.
Марин провёл ладонью вдоль иссиня чёрной узкой морды, от куцей чёлочки к трепещущим бархатным ноздрям, с удовольствием отметив, что жеребчик уже не такой пугливый и, кажется, попривык к узде.
"А заезжает пусть уж Дмитрий сам, Ион поможет," - и, как всегда, весело напевая что-то в усы, Марин вышел, предвкушая за жеребёнка хорошую выручку. Цену давно обговорили, едва Мышка ожеребилась, и стало понятно - новорожденный унаследовал отцовскую кровь верховой породы.
"Завтра с утра и отведу его".
Утром, чуть свет, Марин запряг кобылу, привязал Уголька сзади на короткой корде, чтоб не путался у матери под ногами. Ехать было недалеко, правда небольшой отрезок пути проходил по окраине леса, но место всегда считалось тихим, спокойным. Тем не менее, Марин сунул в телегу небольшой топорик и свистнул собакам. Крупная бурая сука с лохматой взъерошенной шерстью завиляла задом, затёрлась у ног. Кобелёк - серый поджарый Волчок, весело прыгнул, ударив лапами, играя. Помахав вышедшей на крылечко Юлии (дети ещё спали) и обещав вернуться к обеду, Марин тронул вожжи.
Дорога шла с плавным уклоном, медленно спускаясь с горы в низину. Ехать было легко. Невысокая мышастая кобыла бежала резвой рысью, пустая телега погромыхивала колёсами. Жеребчик мотал головой, надеясь избавиться от недоуздка и удрать в оставшееся позади широкое поле. Въехали в лес. Собаки, лежащие на соломе в телеге, чутко прислушивались к обступившим со всех сторон звукам. Когда половина пути уже осталась позади, Марин впервые заподозрил неладное. Насторожились и собаки. Лес неожиданно словно застыл. Исчезли звуки. Смолкли птицы, не трещали, не щёлкали насекомые. Казалось, даже кроны деревьев замерли, перестав перешёптываться со слабым ветерком.
Собаки, повертев мордами туда-сюда, растерянные, непонимающие, откуда ждать опасность, начали странно поскуливать. Кобыла неуверенно сбавила ход.
"Волки? Шайка?" - мелькнуло в голове Марина. Он крепче сжал вожжи, с размаху огрев узкий Мышкин круп, надеясь побыстрее проскочить злополучное место. Но вместо того, чтобы прибавить ходу, кобыла вдруг, зажав уши и захрапев, встала, как вкопанная и мелко задрожала. Но самое ужасное, что и собаки, обычно злобные к чужакам, повели себя более, чем странно - не залаяли, не спрыгнули на землю, готовясь защитить хозяина и его добро, а заскулили, срываясь на пронзительный визг, вжимаясь в солому, устилавшую телегу.
От такого оборота дела у Марина похолодело всё внутри. Не робкого десятка, молодой, здоровый мужик видел, что происходит нечто противоестественное. Пугала не сама опасность, а какая-то мрачная чудовищная неизвестность. Сзади жеребчик, совершенно обезумев от страха, рвался, вставал на дыбы, насколько позволяла короткая корда, рискуя раздолбать задок телеги. Марин, уже не в силах унять противную дрожь в руках, обернулся, порывшись в соломе, нащупал топорик одной рукой, другой продолжая сжимать и натягивать вожжи, опасаясь, как бы теперь кобыла не понесла куда-нибудь напролом через чащу. Но та, напротив, задрожав ещё сильнее, пошатнулась, все четыре ноги её как-то разом подкосились, словно перебитые невидимым обухом, и Мышка тяжело рухнула на бок, обломив правую оглоблю.