Марин сдавленно вскрикнул, его колотило уже, как в лихорадке. Мысли о волках и разбойниках развеялись, как дым. Что-то иное, никогда ещё не виданное, а потому наверняка жуткое, надвигалось, казалось, со всех сторон одновременно. Он спрыгнул с телеги, едва не упав, обеими руками сжимая бесполезный топор, в ужасе заметив, что собаки, дрожавшие всё это время, как овечьи хвосты, скребущие когтями днище телеги, словно в надежде зарыться куда-нибудь с головой, вдруг разом обмякли, продолжая смотреть вдаль уже ничего не видящими затуманившимися глазами.
Жеребчик, как-то странно исказив морду (или это от страха в глазах так рябит?), вывернулся из новёхонького, добротно подогнанного недоуздка, напоследок сильно шарахнув по телеге, умчался прочь. Марин же почувствовал, как всё его тело обволакивает что-то невидимое, но осязаемое. Прохладное, пульсирующее и... приятное! Руки ослабли, топор выпал, краем обуха стукнув по большому пальцу ноги - боль, как сквозь толстый слой соломы.
И тут Марин "услышал" ГОЛОС. Но, Боже ж ты мой, что это был за голос! Даже слово "услышал" и то здесь не годится, ведь на самом деле Марин не слышал ни звука - всё словно вымерло на сотни метров вокруг, и в этой звенящей тишине в голове человека, парализованного неведомой силой, застывшего в неловкой позе, рождались даже не слова... Какие-то образы, чувства, знаки, цвета... Из всего этого и складывалась странная "речь".
- Марин..., Марин..., - шелестел "голос", - это твоё имя... Ты плюсик. У тебя тёплое поле и золотистый цвет. А я Рэе, я отрицашка, - прохлада усилилась, откуда-то возник слабо мерцающий голубой свет, пытавшийся прояснить неведомое понятие "отрицашка".
И тогда Марин ЕЁ увидел!
Она вышла из-за сосны. Очень высокая тонкая фигура, белёсая, в мерцающем голубом ореоле. Когда она вышла на свет, остались одни контуры. Она словно погасла.
- Ты меня видишь? - спросил не то воздух вокруг, не то что-то внутри самого Марина.
- Теперь очень плохо, - ответил он, с удивлением чувствуя, что страх прошёл совершенно. Осталась дикая слабость во всём теле и какое-то тупое равнодушие. Марину казалось, что он всё понял; ведь за те секунды, что фигура мерцала в голубом тумане под тенью сосны, он успел различить два острых клыка под бледными полупрозрачными губами. Все мрачные, леденящие душу, истории, запомнившиеся с детства, но ещё недавно казавшиеся не более, чем бабьими сказками, оказались правдой...
- Стригойка. Голодная стригойка, вон какая бледная, - "понял" Марин, - днём вышла, белым днём! Не боится солнца. Наверное и креста не боится, тем более на мне, грешном! Господи! - вырвался вдруг у мужика, вобщем-то не слывшего большой набожностью, отчаянный мысленный крик, - всё Ты видишь! Поделом мне...
Марин смирился с мыслью, что сейчас он умрёт, а телом его завладеет это "адское существо", уже высунувшее длинное змеиное жало, раздвоенное на конце. И тут словно внутри, где-то в голове, замелькали очень яркие красочные картинки. Вначале - знакомое синее небо. Он, Марин, летит, купается в мягкой лазури! Чудо-то! "Помер я что-ли уже, Господи?! Душа-то отошла от тела!" Выше, выше, сквозь плотную перину облаков, окрашенных таким близким теперь Солнцем в золотистый цвет. Красота-то какая, прямо восторг! "И не страшно вроде помирать-то совсем!" Но что это? Синева вдруг обрывается, небо чернеет. Ночь? Целая россыпь звёзд, крупные, чистые, снизу так не увидишь. Снизу? "А я-то где же, Господи?!"