В такой кутерьме пролетел год. Баба Надя умерла осенью, когда желтые листья с берез толстым мягким ковром усыпали подъездную дорожку на дачу.
- Смотри, - Генка теребил Юльку за штаны. – Ну, смотри же!
Из микроавтобуса вышла женщина и помогла спуститься с подножки мужчине на костылях.
- Здравствуйте, - кивнула им Юлька и задвинула Генку себе за спину. – Ищете кого?
- Геночка, сына! – женщина присела на колени, протянув руки навстречу.
- Мама? – неуверенно выглянул Генка из укрытия. – Мамочка!
За самоваром с плюшками и кизиловым вареньем выяснилось, что оба Генкиных родителя провалялись в коме все это время. И что это – редчайший случай из описанных ранее, когда оба, почти одновременно, вышли из нее.
- Да-а уж, - протянул Сёмка, намазывая плюшку вареньем. – Чудеса, да и только. Мам, а теперь Генкина железная дорога опять будет моей?
Все сразу суетливо засобирались.
- Спасибо вам за все, - поблагодарила Генкина мама. – Нам пора.
Она подала костыли мужу и, взяв Генку за руку, повела их обоих к автобусу.
- Мам, - Сёмка прижался щекой к ее ладони. – А Генка еще к нам приедет?
- Не знаю, - вздохнула Юлька. – Может, на Новый год.
Не дойдя до автобуса, Генка вырвался и побежал назад.
- Мама, мамочка! – плакал он, обхватив Юлькины штаны. – Я приеду, я обязательно приеду! Я буду приезжать часто-часто!
- Не плачь, сынок, - Юлька присела на корточки, взяла его лицо в свои ладони. – Мы всегда будем с тобой, чтобы не случилось.
- Пока, брат, - Сёма влез между ними, взяв Генку за руку. – Приезжай, когда захочешь. Железную дорогу, так и быть, забирай себе. А я тебе буду звонить. И мама тоже. Да, мам?
БРЕННОСТЬ БЫТИЯ
- И что, виллу тоже оформил на жену? – Петруха подцепил вилкой креветку.
- Не, - Толик подтянул ближе блюдо с паэльей. – На тещу.
- Хм, - хмыкнул Петруха. – А если помрет?
- Кто? – моргнул Толик с недоумением. – Жена или теща?
- Обе, - предположил Петруха. – Раз, и всё! Автокатастрофа, к примеру.
- Не-е, - промычал Толик набитым ртом. – У меня брачный контракт.
- С тещей? – долил вина в бокал Петруха.
- С тобой, блин! – Толик бросил вилку на стол. - И еще долговые расписки от жены и тещи. Давай, Петр, выпьем.
- За дружбу?
- За налоговую службу! – заржал Толик.
- Да-а, - Петруха выпил залпом, крякнув. – Трудно им, слугам государевым, на казенных-то хлебах.
- Ну-у, - зажевал Толик. – На то мы с тобой, чиновники, им и дадены, так?
- Так-то оно так, - согласился Петруха. – Только обидно, блин, что на мое имя ничего не записано. В рейтинге Форбса и то жена вместо меня место занимает.
- Точняк, - Толик закурил, откинувшись в кресле. – Легализоваться мы с тобой, Петька, сможем только на кладбище – надписью на надгробье.
- Вот, гляди-ка, - Петруха встал с бокалом. – Бренность бытия, какая, а? Как начинали мы с тобой с похоронного агентства в девяностые, так и закончим. Круг замкнется.
- Софокл?
- Крис Кельми.
Над тихими водами Бретани, в вечерней тиши неслось на два нестройных голоса: «Замыка-ая кру-уг, ты в глаза-а посмотришь вдру-у-уг»…
ГРЕХИ ВОЙНЫ
- Деда, - Севка пошевелил сучковатой палкой угли в костре. – А что, правду говорят, что убивать грешно?
- Правда, - дед затянулся папироской. – Грешно.
- А ты на войне убивал? – выпытывал Севка.
- Было дело, - кивнул дед.
- Немцев? – Севка выкатил из углей картошку.
- Немцев, - согласился дед.
- Так грех же, - прищурил Севка один глаз.
- Не-ет, - дед потушил окурок. – Тогда я родину от супостата фашистского защищал. А вот в девяносто втором взял грех на душу.
- Это как? – заинтересовался Севка.
- Аккурат девятого мая повезли нас в Москву на парад, - дед чиркнул спичкой, прикурив новую папиросу. – Ну, уж после того зашел я в пивную на вокзале. Жара стояла такая, что в горле пересыхало. Взял два бокала и, значит, к столику. А там сидит такой же – грудь в медалях…
- Сослуживец оказался? – догадался Севка.
- Ага, - дед усмехнулся в усы. – Оказалось, в одном бою мы с ним были, только по разные стороны баррикад, как говорится.
- Он за немцев воевал, что ли? – Севка подался вперед.
- Не-ет, - протянул дед. – Нас тогда трое со всего взвода из окружения вышло. Как водится, всех в штрафбат. Немцы танками пёрли, а у нас – саперные лопатки только. Конечно, кто посмелее, тот танки пропускал и в рукопашную с пехотой. А кто послабее, тот назад отступал.
- И ты отступал? – Севка подул на картофелину.
- Не-ет, - дед глотнул из фляжки. – Я в окопе остался. А Колька – земляк мой с Тимофеевки, побежал.
- Струсил? – Севка откусил кусок, обжигаясь.
- А ты бы не струсил? – покачал головой дед. – У него трое деток дома остались, мал мала меньше, вот и хотел живым вернуться.
- Так это он был? – ахнул Севка. – В пивной-то?
- Не-ет, - дед прихлебнул ещё. – Этот гад в загранотряде сидел. Он-то Кольку и положил.
- А где это? – заинтересовался Севка. – В загранотряде?
- А это сзади нас, - кивнул дед. – Чтоб не отступали.
- Так они что, по своим стреляли? – ужаснулся Севка.
- Ну, положим, своими они нас не считали, - усмехнулся дед.
- И что, он вспомнил тот бой?
- Вспомнил, - дед поднялся с бревна. - Память, говорит, тренирую с детства. Ну, я его в туалете вокзальном и придушил.
- Как? – Севка выронил картошку.