— На наш хутор. Ты думаешь, если за мной мужика нет, так меня каждый теперь обидеть может? А я теперь — не рабыня. Я и наместнику могу пожаловаться. — Марьяна смотрела на нас с вызовом.
— И чем ты собралась до этого хутора среди ночи добираться? — Арвид снова повернул разговор так, что речь шла не о Марьяне и Тилле, а о совершенно обыденных вещах. Ты учти, у меня кони еще после похода не отдохнули. Можешь прямо сейчас начать писать наместнику (пока он еще наместник), но я свою скотину калечить не дам.
— Но, как же… — Марьяна выглядела ошеломленной. Казалось, такая мысль просто не приходила ей в голову. А ведь и правда, подумалось мне, сюда она приехала на тех телегах, что дал наместник из Швингебурга. На торг ездила на наших телегах. А на чем сейчас собралась срываться среди ночи?
— А вот так. — Пожал плечами Арвид. — Коней не дам, людей — тоже. Люди — не железные, мы два дня провели в дороге, а до этого — рубились с врагом в ночном лесу. Устали все так, что не знают уже, где верх, где низ. А я теперь должен срывать солдат по тревоге, потому что у тебя любовь не сложилась?
— А если утром? — Марьяна потянулась к кувшину с питьем, что стоял на столе и жадно отпила прямо из кувшина. — Я ведь так не смогу, чтобы с ним в одном селе жить, и не думать. Если люди начнут говорить…
— Сможешь. А если люди начнут говорить, переморгаешь и будешь жить дальше. — Припечатал Арвид. — Ты, главное, почаще мелькай по селу заплаканным лицом да кричи погромче, чтобы точно говорить начали.
Арвид встал, обошел всхлипывающую Марьяну и в задумчивости прошелся из угла в угол. Я думала, что он уже все сказал и мы сейчас пойдем домой, оставив Марьяну саму разбираться со своей жизнью. Но, как оказалось, Арвиду еще было что сказать.
— Скажи, Марьяна, — спросил он, — тебя в замке Эльстергофа хоть чему-нибудь учили? Я сейчас о чем полезном спрашиваю, если ты не поняла?
— О чем? — После нескольких вспышек вендка выглядела такой же смертельно уставшей, как и мы, но не сдавалась. Я даже невольно восхитилась ее упрямством.
— О том, например, когда надо сеять горох, а когда сажать репу? Сколько сена надо запасти, чтобы зиму прокормить десяток овец? Сколько дерева можно взять с леса, чтобы лес не оскудел?
— А вы знаете? — Спросила Марьяна все еще с вызовом, но уже поспокойнее. — Сами ведь говорили, что все больше в походах…
— Так мы и в походах по земле ходим, не по воздуху летаем. — Арвид позволил себе немного расслабиться и пошутить. — Я всегда знал, что хочу хозяйничать на своей земле, поэтому везде, где мы ночевали у селян, слушал, спрашивал, приглядывался… Копил каждый медячок, чтобы потом, если в чем ошибусь, моей семье не пришлось до весны голодать. И сейчас я к старосте прислушиваюсь, но помыкать собой не даю.
А теперь подумай: приедешь ты на хутор. Ты знаешь, сколько там у тебя людей?
— Две семьи. Так стояло в грамоте. — Ответила Марьяна, чуть запнувшись.
— А сколько в тех семьях работников, а сколько — старых и малых? Знаешь?
— Я поняла. — Марьяна склонила голову еще ниже. — Уговорили. До весны — останусь. А потом мне бабушка Ружа подсказывать будет.
— Да никто тебя не уговаривает. — Арвид равнодушно пожал плечами. — Ян, конечно, мальчишка. И язык у него вперед головы мелет, еще похлеще, чем твой. Но в одном он прав: я от тебя пока что, кроме лишних хлопот, ничего не видел. Однако же, тянуть детей на верную смерть не дам. Делай, что хочешь, иди, куда хочешь, но одна. И да, помни, что это ты — свободная, а твоя бабушка Ружа — приписана к моему селу. Захочешь забрать с собой — выкупай.
— Как же это?! — Марьяна смотрела на него широко открытыми глазами. — разве ж так можно?! Вы… Вы…
— Я. — Серьезно кивнул головой Арвид. — Злой, как собака, что ты своими сердечными делами не даешь мне выспаться. И да, я. Напоминаю тебе, в каком мире ты живешь. А то, похоже, ты так и не поняла еще, что быть свободной — это не значит тыкать своей грамотой каждому в нос. Быть свободной — это решать за себя и тех, кто тебе доверился и не ждать, что придет добрый господин и все поправит. Быть свободной — значит, быть готовой ответить за каждое свое слово.
Завтра и послезавтра чтобы из дому не выходила даже к колодцу. Увижу — пожалеешь. И пока не докажешь, что сможешь прожить своим хозяйством, никуда ты детей не потащишь. — И добавил, уже обращаясь ко мне. — Пойдем, Траутхен, на сегодня мы тут больше ничего сделать не можем. Я свое слово сказал. А тебя она и так не послушает, ты ведь ей не подруга, так только, притворяешься. — Последние слова Арвид проговорил с заметным ехидством, а я отметила, как в очередной раз покраснела Марьяна.