— И ты думаешь, что я руководствуюсь умом, а не сердцем?
— Нет! Хватит уже искажать мои слова! Но вспомни о том человеке, который жил здесь. Его сердце должно было постепенно иссохнуть, пока не стало похожим на маленький сушёный абрикос, и у него остался только рассудок. Надеюсь, для него это было большим утешением.
— Ну да, значит, по-твоему, у меня один рассудок, а сердца нет! Ты думаешь, я тоже кончу жизнь в этой маленькой хижине, стану Отшельницей из Ада, без друзей, и никто не будет меня любить. Извини, но мне пора в сад, поесть червячков.
— Нет, просто я думаю, что для того, чтобы понять, нравится ли тебе кто-то — например, нравлюсь ли тебе я, — ты слишком осторожна и расчётлива. Тебе надо отдаться чувствам.
— Но как раз в чувствах-то я и запуталась! — жалобно ответила я.
— Может быть, это потому, что твои чувства запутывает твой ум. Твои чувства могут зазвучать громко и отчётливо, но, прежде чем они вырвутся наружу, твой мозг ловит их и пытается развернуть в другую сторону.
— Ага, то есть я вроде тех телевизоров, которые больше похожи на компьютеры? Я вмешиваюсь в изображение, меняю его?
Я сама не знала, верю ли я во всё это, или просто Ли ведёт к чему-то своему. Парни это умеют.
— Да, — кивнул Ли. — Вопрос в том, какая программа идёт по телевидению? Спор о смысле жизни или страстная любовная история?
— Представляю, какую программу хотел бы увидеть ты! — фыркнула я. — Какую-нибудь порнуху.
Ли засмеялся:
— Разве я могу сказать, что люблю тебя за твой ум, после всего, что сам только что наговорил? Но так оно и есть.
Ли впервые произнёс слово «любовь», и меня это немного отрезвило. Такие отношения могут внезапно стать серьёзными. Проблема в том, что я ни разу не упомянула о Гомере, и одной из причин того, что Ли не мог меня понять, было то, что он не понимал моего отношения к Гомеру... хотя ему и следовало уже что-то заподозрить.
Думаю, он был бы не так растерян, если бы я была с ним честнее. Но я-то знала о Гомере и по-прежнему путалась во всём. Я вздохнула и встала:
— Идём, хромоножка, давай лучше заглянем в хижину.
Я в третий раз пришла сюда, так что мне уже было не так интересно. Но Ли долго осматривался вокруг. На этот раз здесь было светлее. Наверное, всё зависело от времени дня, но ещё и солнечные лучи, проникая в дверной проем, смягчали темноту у задней стены. Ли подошёл к единственному окну хижины, незастеклённому квадрату в задней стене. Он высунулся наружу и внимательно осмотрел заросли мяты, потом исследовал сгнившую оконную раму.
— Прекрасная работа, — оценил он. — Ты посмотри на эти соединения. Эй, да тут ещё что-то металлическое.
— О чём ты?
Я подошла и встала рядом с Ли, а он принялся дёргать подоконник. Я теперь поняла, что он имел в виду: подоконник прогнил насквозь и между щепками виднелась тускло-чёрная металлическая поверхность.
Внезапно Ли поднял весь подоконник целиком. Тот, похоже, и был сделан съёмным, потому что под ним оказалась аккуратная геометрическая выемка, не больше коробки для ботинок. И там лежал серый железный денежный ящик, примерно такого же размера.
— Вау! — в изумлении воскликнула я. — Невероятно! Тут, наверное, куча золота!
Ли, не менее изумлённый, поднял ящик.
— Он лёгкий, — сказал он. — Слишком лёгкий для золота.
Ящик начал уже ржаветь, кое-где по нему поползли рыжие полосы, но в целом был ещё в хорошем состоянии.
Он не был заперт и открылся без труда. Заглядывая под руку Ли, я не увидела ничего, кроме каких-то бумаг и фотографий. Это разочаровывало, хотя, как я сообразила позже, от золота нет особой пользы, пока мы жили, как партизаны, в горах.
Ли достал из ящика бумаги и снимки. Под ними лежала небольшая синяя коробочка, похожая на бумажник, но сделанная из более жёсткого материала, с маленькой золотой застёжкой. Ли осторожно открыл её. В ней, завёрнутая в папиросную бумагу, лежала на белой льняной подушечке тяжёлая бронзовая медаль на короткой широкой ленте ярких цветов.
— С ума сойти! — выдохнула я. — Он был героем войны!
Ли достал медаль. На одной её стороне просматривалось изображение — вроде бы короля, но не знаю, какого именно, — и слова: «За отвагу». Ли повернул медаль. На другой стороне была гравировка: «Бертраму Кристи — за храбрость в битве при Маране», дату разобрать не удавалось. Лента была трёхцветной — красно-жёлто-синяя. Мы так и эдак вертели медаль, восхищаясь ею, потом снова аккуратно завернули в бумагу и положили в коробочку, а уж потом стали рассматривать бумаги.