Глава 1
В тот полдень солнце выжгло небо чуть ли не до белизны и теперь висело над Малым Морем, расплавленное, огромное, лишённое даже намёка на пощаду. Оно давило на плечи, на затылок, и всё живое на узкой полосе галечного пляжа у Куркутского залива подчинилось этому давлению. Просто замерло, распласталось, вжалось в горячие камни. Даже крики чаек звучали как-то уж совсем приглушённо и лениво, будто птицам не хватало воздуха, чтобы наполнить лёгкие. А ветер, обычно прилетавший с гор после полудня, в этот день бесследно исчез, бросив побережье задыхаться в густом, неподвижном мареве.
Наталья читала какой-то журнал, чувствуя сонливость, лёжа на животе. Она не следила за временем, она вообще старалась ни за чем не следить в эти дни, и теперь её спина, плечи и ягодицы покрылись тонкой испариной, сквозь которую проступал первый, ещё робкий загар, рыжеватый на лице и золотистый на лопатках. Полотенце под ней сбилось в складки, набилось песком, и каждый раз, когда она шевелилась, песчинки поскрипывали о ткань, вызывая неприятное, раздражающее ощущение, от которого хотелось немедленно встать и пойти в воду, но она не вставала, потому что лежать вот так, без движения, без мыслей, было единственным доступным ей сейчас способом не думать о Владимире.
Она запретила себе думать о нём месяц назад, когда подписала последнюю бумагу у нотариуса, и с тех пор каждый день нарушала этот запрет, как алкоголик нарушает данное себе слово не пить. Мысли о бывшем муже не были острыми, нет. Иголки она вытащила за первые полгода, пока он собирал вещи, пока присылал дурацкие сообщения с вопросами о кредите за машину. Теперь осталось тупое, фоновое ощущение, какое бывает, когда зуб уже не болит, но язык всё равно помнит пустоту на его месте и тянется туда снова и снова.
Владимир ушёл к другой, к клиентке, которую Наталья сама стригла и которой сама делала ламинирование за три дня до того, как случайно нашла в его телефоне переписку, полную смайликов и грязных подробностей. Алёна. Имя до сих пор отзывалось внутри короткой, тошнотворной яростью, хотя прошёл почти год. Наталья помнила её лицо в мельчайших деталях, помнила, как та сидела в кресле, запрокинув голову и закрыв глаза, помнила, как наносила состав на её волосы, и думала про себя, что у девушки красивое правильное лицо. Красивая. Молодая. Двадцать четыре года, на восемь лет младше самой Натальи, и никакого намёка на растяжки, которые женщина вдруг обнаружила у себя прошлой весной, разглядывая живот в зеркале.
Она лежала сейчас, уткнувшись носом в сгиб локтя, и пережёвывала эту жвачку снова, в сотый раз, с каким-то мазохистским упорством, от которого саму себя мутило. Солнечные очки давили на переносицу, оставляя красный след. Обе тесёмки верхней части купальника она развязала минут двадцать назад, чтобы на спине и шее не осталось белых полос, и теперь треугольники чёрной ткани лежали под ней.
Владик сидел у самой кромки лежака. Он устроился на краю своего полотенца, подогнув под себя одну ногу, и уткнулся в телефон, который держал слишком близко к лицу, так близко, что свет экрана отражался в его зрачках двумя бледными прямоугольниками. Ему было восемь, но выглядел он младше. Щуплый, с острыми плечами и тонкой шеей, на которой всё ещё проступала синеватая ниточка вены, как у младенца.
После развода он почти перестал разговаривать. Не в том смысле, что замолчал совсем, а в том смысле, что его слова стали короткими и чуть ли не осторожными. Он больше не просил мороженого, не тянул её за руку к воде, не ныл, что ему скучно, и эта новая, взрослая тишина пугала Наталью гораздо сильнее, чем любые капризы. Она знала, что должна что-то сделать, что-то сказать, как-то вытащить его из этого панциря, но внутри неё самой было так пусто, что сил хватало только на то, чтобы поднять себя утром с постели и приготовить ему кашу.
Она купила эту путёвку на последние деньги, на те, что откладывала на новую сушильную машину, купила импульсивно, просто увидела рекламу в интернете, фотографию прозрачной воды и зелёных сопок, и подумала, что, может быть, там, вдали от города, вдали от салона, где всё напоминало о предательстве, ей станет легче. Может быть, Байкал смоет всё. Может быть, Владик снова начнёт смеяться.
Она повернула голову и посмотрела на сына сквозь тёмные стёкла очков, на его сгорбленную спину, на лопатки, торчащие под футболкой с тиранозавром, и почувствовала, как в груди поднимается горячий, плотное комок каких-то чувств, который она тут же затолкала обратно привычным усилием воли.