— Принял, конец связи, — Мостовой переключил частоту и кивнул Орефьеву.
— Группа, вперёд. Порядок движения, как обговорили. Дистанция пять метров. Идём к берегу, оценим обстановку на месте. Двигаемся.
Они пошли. Девять человек, растянувшихся в колонну, по два, с интервалом в пять метров между парами, и замыкающим Копыловым, который шёл последним, время от времени оглядываясь через плечо.
Улица, по которой они двигались, оказалась узкой, грунтовой, с деревянными домами по обеим сторонам. Заборы из горбыля, палисадники с кустами смородины, бельевые верёвки с сохнущими простынями. Обычный сибирский посёлок, каких тысячи, только тихий, слишком тихий для середины дня. Ни людей на улицах, ни собак, ни машин. Только открытая калитка в одном из дворов покачивалась на петлях, поскрипывая, и этот скрип вплетался в далёкий шум, в крики и стрельбу, которые становились ближе с каждым шагом.
Орефьев поднял руку, кулак вверх. Группа остановилась. Он прислушался. Справа, за домами, отчётливо прозвучала автоматная очередь. Не одиночные выстрелы, как раньше, а полноценная очередь, длинная, на полмагазина, и следом раздался крик, мужской, хриплый, оборвавшийся так резко, словно кто-то выдернул штекер из усилителя.
— Медведь, двигай вправо, обойди дом и выйди к перекрёстку. Серый, работай крышу, если найдёшь позицию. Мост, со мной. Остальные, за Жуком, левый фланг. Выходим к главной улице. Вперёд.
Медведев молча кивнул и увёл свою тройку за угол ближайшего дома. Серебряков, не дожидаясь повторной команды, уже оглядывал крыши в поисках подходящей точки. Орефьев двинулся прямо, по улице, держа автомат у плеча, и Мостовой шёл в двух шагах позади, чуть правее, прикрывая тыл. Дроздов пристроился слева.
Они вышли на главную улицу Сахюрты. Перед ними лежало шоссе, двухполосное, с разбитым асфальтом и выщербленной разметкой, и на этом шоссе стояли машины. Десятки машин, образовавших пробку, которая тянулась в обе стороны до поворота. Двери многих автомобилей были распахнуты настежь, как будто водители выбрались и убежали, бросив технику. Некоторые автомобили столкнулись, и их смятые бамперы и капоты торчали под углами, забрызганные какой-то тёмной жидкостью, в которой Орефьев опознал кровь. На асфальте, между машинами, лежали тела. Он насчитал пять, прежде чем перестал вообще считать. Мужчина в шортах и гавайской рубашке, упавший ничком, с разбитым затылком. Женщина в сарафане, свернувшаяся калачиком у переднего колеса минивэна, и её босые ноги были покрыты засохшей кровью. Ребёнок, мальчик лет десяти, сидевший, прислонившись спиной к колесу легковушки, с открытыми, невидящими глазами. Его рука всё ещё сжимала мобильный телефон, экран которого погас.
— Ахмет, проверь, — бросил Орефьев, указав на ребёнка.
Ахметов подбежал, опустился на колено, приложил два пальца к шее мальчика. Через секунду покачал головой.
— Всё. Холодный уже.
Орефьев сжал зубы.
— Группа, внимание. Двигаемся к берегу. Смотреть по секторам. Любое движение, докладывать.
Они прошли метров пятьдесят, лавируя между машинами, перешагивая через тела, когда из-за поворота шоссе, там, где дорога уходила вниз к причалу, появились люди.
Сначала Орефьев принял их за беженцев. Они шли навстречу группе, беспорядочной толпой, человек двадцать, может больше. Мужчины и женщины вперемешку, в летней одежде, некоторые босиком, некоторые в купальниках, все перемазанные грязью, кровью и чем-то белёсым, тем, что напоминало подсохшую слизь. Майор поднял левую руку ладонью вперёд, жест «стой», и крикнул, вкладывая в голос всю командирскую мощь:
— Стоять! Мы военные! Оставайтесь на месте, сейчас будет помощь!
Они не остановились. Они даже не замедлились. Толпа продолжала идти, и их движения казались неестественными, рваными, как у людей, которые разучились управлять собственным телом. Руки болтались вдоль туловищ, головы подрагивали, и изо рта первого, мужчины лет сорока, в рваной футболке с надписью «Baikal Tour», свисала длинная, белёсая нить слюны или пены. Его глаза… Орефьев увидел их с расстояния в тридцать метров. Белые. Полностью белые, без зрачков, без радужки. Просто мутная, непроницаемая белизна.
— Палыч, — прозвучал сзади голос Дроздова, — у них глаза.
— Вижу. Группа, стоп. Оружие к бою. Не стрелять без команды.
Толпа приближалась. Двадцать пять метров. Двадцать. Орефьев видел их лица, и каждое из этих лиц когда-то принадлежало нормальному человеку, мужу, отцу, матери, чьему-то ребёнку. Полная женщина в закрытом купальнике, с укусами на плечах и шее. Старик в панаме, с бородой, слипшейся от крови. Молодой парень, голый по пояс, с татуировкой на груди, и его рот открывался и закрывался, как будто он пытался что-то сказать, но вместо слов вырывался только хрип. Девушка в рваном сарафане, босая, с распущенными волосами, в которых застряли водоросли. Она выглядела не старше двадцати, и на её левой щеке зияла рваная рана, обнажившая нижние зубы, и из раны сочилась не кровь, а та самая белёсая жижа, густая, как кисель.