Пятнадцать метров.
— Стоять! — заорал Орефьев. — Стоять на месте, ложись!
Мужчина в рваной футболке ускорился. Его ноги, дёргавшиеся неровно, вдруг задвигались быстрее, и он побежал, вытянув руки перед собой, с растопыренными пальцами, и рот его открылся широко, обнажив зубы, покрытые пеной, и из горла вырвался звук, низкий, булькающий, от которого у Орефьева волосы встали на затылке.
Десять метров. Майор, к сожалению, увидел подробности, которые хотел бы не видеть. Ногти мужчины были сломаны, и они были запачканы кровью. Кожа на его руках покрывалась сеткой мелких трещин, и из каждой такой трещины проступали капельки белёсой слизи. Его тело ещё работало, ещё функционировало, сердце качало кровь, лёгкие дышали, мышцы сокращались, но за всем этим стоял не разум, не воля, а что-то другое, чужое, безразличное к боли и страху.
— Предупредительный! — скомандовал Орефьев.
Сам он выстрелил в воздух, но ещё до того, как эхо выстрела ударилось о стены домов, в голове пронеслась холодная мысль: «По уставу — в небо, по практике — трата времени и патронов». Жук вскинул пулемёт и дал короткую очередь поверх голов. Три патрона, сухой, хлёсткий треск, и гильзы зазвенели по асфальту, закатываясь под машины. Толпа не отреагировала. Ни один из них не вздрогнул, не остановился, не попытался закрыться. Они продолжали идти, и мужчина в рваной футболке уже перешёл на бег. За ним ускорились остальные, и это выглядело жутко, потому что в их движениях не было ни координации, ни цели, а только слепая, направленная вперёд тяга, как у мотылька, летящего на свет.
Семь метров. Пять. Орефьев сделал то, чему его учили, что отрабатывал сотни раз на полигоне, но к чему невозможно привыкнуть, когда перед тобой не мишень, а человек.
— Огонь!
Мир взорвался звуком. Девять стволов ударили одновременно, и улица наполнилась грохотом, визгом рикошетов, звоном гильз и влажными, мягкими шлепками пуль, входящих в плоть. Майор стрелял короткими, по два-три патрона, как учили, целясь в корпус, потому что попасть в голову движущейся цели на такой дистанции сложнее, а останавливающее действие пули 5,45 при попадании в грудную клетку достаточно для того, чтобы свалить человека.
Мужчина в рваной футболке получил две пули в грудь и одну в живот. Он споткнулся, упал на колено, поднялся, сделал ещё шаг, и Герман выстрелил снова, на этот раз в голову. Пуля вошла чуть выше правого глаза, и затылок мужчины разлетелся, выбросив в воздух веер из крови, кости и чего-то белёсого, пенистого, того, что заполнило полость черепа изнутри, как пена заполняет огнетушитель. Мужчина рухнул лицом вниз и больше не шевелился.
Рядом работал Жук. Его РПК бил длинными очередями, и Орефьев, даже сквозь грохот собственного оружия, слышал его характерное, раскатистое «та-та-та-та-та», и видел, как пули рвут толпу, опрокидывая тела на асфальт, на машины, друг на друга. Полная женщина в купальнике получила очередь в живот и согнулась пополам, но не упала, а продолжила ковылять, волоча за собой петли вывалившихся кишок, дымящихся на жаре, и из её распоротого живота хлестала не только кровь, но и белёсая жидкость, вязкая, тянущаяся, как сопли.
— Голова! — заорал Орефьев. — Бейте в голову, в корпус не останавливает!
Медведев, работавший правее, перешёл на одиночные. Его автомат щёлкал методично, раз в полторы секунды, и каждый щелчок сопровождался падением очередного тела. Лейтенант стрелял сосредоточенно, как на стрельбище, и его пули ложились точно, в лоб, в висок, в переносицу. Серебряков, занявший позицию на крыше сарая в десяти метрах позади, тоже включился в работу, и его СВД грохотала раз в три секунды, посылая тяжёлые пули 7,62 через всю улицу, и там, куда попадали эти пули, тела не просто падали, а опрокидывались, разлетаясь на части.
Бой длился, может быть, минуту. Может, полторы. Когда Орефьев перестал стрелять и опустил ствол, на асфальте перед ними лежало больше двадцати тел, и ни одно из них не двигалось. Воздух пах порохом, кровью, а также , приторным и сладковатым, запахом той белёсой дряни, которая натекла из ран и растеклась по разогретому асфальту грязными лужицами.