Тишина. Густая, вязкая, нарушаемая только тиканьем остывающих стволов и тяжёлым дыханием девяти мужчин, которые только что расстреляли толпу гражданских.
— Палыч, — сглотнул Дроздов, и кадык его дёрнулся вверх-вниз. — Это что сейчас было?
Герман не ответил. Он смотрел на тела, и руки у него мелко тряслись. Его тренировали убивать, он убивал и раньше, но раньше перед ним были люди с оружием, люди, которые стреляли в ответ, и существовало чёткое, непротиворечивое обоснование, по которому их жизни перестали быть священными. А здесь… Здесь лежала женщина в купальнике, и старик в панаме, и девушка, которой не исполнилось двадцати, и все они ещё утром были обычными туристами, загорали, ели шашлык, фотографировались на фоне Байкала.
— Медведь, потери?
Голос прозвучал хрипло, и мужчина откашлялся, прежде чем повторить.
— Медведь?
— Чисто, — ответил лейтенант. — Потерь нет. Серый на позиции, сектор чист. Копыл прикрывает тыл.
— Мост, доклад «Граниту». Контакт с агрессивными гражданскими. Применено оружие. Потерь в группе нет. Нападавшие нейтрализованы. Числом более двадцати. Продолжаем выдвижение.
— Принял, — начал диктовать в гарнитуру Мостовой, и его голос, бесстрастный и ровный, как метроном, контрастировал с его собственным бледным лицом.
Орефьев двинулся дальше по шоссе, и группа потянулась за ним, обходя тела, стараясь не наступать в лужи крови и белёсой жижи. Копылов, проходя мимо девушки с рваной щекой, резко отвернулся, и Герман заметил, как его плоское лицо на секунду исказилось, но тут же снова стало непроницаемым.
Они прошли ещё метров сто, когда улица вывела их к площади, точнее, к широкому перекрёстку, где шоссе пересекалось с местной дорогой, ведущей к причалу. На площади стояли два полицейских УАЗа «Патриот» с включёнными мигалками. Двери обоих машин были распахнуты. С ближайшим УАЗом, лицом вниз, лежал полицейский в форме, и его кобура была пуста, а рядом, в метре, валялся пистолет Ярыгина с отведённым назад затвором, пустой магазин, застрявший в приёмнике. Полицейский расстрелял все патроны. Его затылок представлял собой месиво из волос, кости и той же белёсой субстанции.
Второй полицейский сидел, привалившись спиной к колесу УАЗа. Он ещё дышал. Его глаза оставались нормальными, тёмно-карими, расширенными от ужаса, и он смотрел на приближающихся военных с таким выражением, какое бывает у утопающего, который видит спасательный круг.
— Ахмет! — рявкнул Орефьев.
Ахметов уже бежал к полицейскому, на ходу доставая из разгрузки перевязочный пакет. Герман опустился на колено рядом и увидел ранения. Предплечье прокушено в двух местах, укусы глубокие, до кости, и кровь стекает по пальцам на асфальт. Ещё один укус на шее, справа, и из этого укуса кровь уже не течёт, а пульсирует, медленно, слабо.
— Как зовут? — спросил майор.
— Воронов… лейтенант…
Голос полицейского звучал так, будто каждое слово давалось ему с чудовищным усилием.
— Рустам, Рустам Воронов… двести первый отдел…
— Рустам, мы свои. Ахмет тебя перевяжет. Сколько вас здесь?
— Два экипажа… четверо… Андрюху… Андрюху сразу утащили, его… укусили, и он… потом сам… сам начал…
Его голос сорвался. Ахметов рвал зубами упаковку бинта, заматывая шею полицейского быстрыми, отработанными движениями.
— Что значит «сам начал»? — спросил Орефьев, хотя уже догадывался.
— Они… кусают. Кого укусят, тот через несколько минут… становится таким же. Глаза белеют. И всё, его больше нет. Только тело. Андрюху укусила баба какая-то, с пляжа, он ещё пытался позвать на помощь, а потом встал и пошёл на нас. На своих. Я… я стрелял в него. В Андрюху.
Воронов закрыл глаза.
— Ахмет, у него рана на шее. Слизь?
Ахметов осмотрел укус, приблизив лицо, и покачал головой.
— Чистая кровь, без этой дряни. Может, повезло. Но за ним надо наблюдать.
— Рустам, — тронул полицейского за плечо Герман. — Слушай меня. Сейчас подойдёт подкрепление, СОБР. Мы тебя отправим к медикам. Есть ещё выжившие рядом?
Воронов открыл глаза и кивнул, дёрнув подбородком куда-то влево.